В просторном мире - Никулин Михаил Андреевич - Страница 25

Сколько ни оглядывались бежавшие впереди стада Иван Никитич и Гаврик, Миши с телятами они не увидели.

Миша не скоро нашел телят, спрятавшихся в глубине кустарников. Он несколько раз пробовал выгнать их из колючих зарослей, но телята, испуганно тараща глаза, не шли.

Встревоженный, Миша выбежал на вершину ската. Лесополоса, черневшая далеко от него, затягивалась мутносерой завесой пыльного тумана. В широком просвете жнивья, дрожащего на ветру, не было ни коров, ни старика с Гавриком.

Миша понял, что на короткое или на долгое время, но он остался один. Тревогу сменило беспокойство взрослого человека, которому никто уже и ни в чем не подскажет. Он вернулся к телятам и прежде всего сказал им:

— Лупоглазые, гнать вас нельзя… Разбежитесь кто куда. Вы же глупые дети. Не знаете, что по такому положению без человека пропадете. Может и волк напасть. Почем знаете, что его тут нет?.

Вспомнив про волка, Миша обеспокоенно посмотрел на лежавшую у ног лопату и поскорее принялся за сборы в дорогу. Он достал из ведра два налыгача и хитро обошел вокруг телят раз и другой. Всем своим видом и поведением он старался показать телятам, что вовсе не собирается выводить их в страшно свистящую на ветру степь… Потом с наветренной стороны он подошел к телятам поближе, чтобы они принюхались к нему и поняли, что он свой… А уже после, без особого труда, одним налыгачем коротко связал их шея с шеей, но так, чтобы петли не душили. Другой налыгач он приспособил вместо вожжей.

— Теперь, хлопцы, нас ничто не разлучит, — сказал он и погладил телят, а потом заговорил сам с собою: — Телята телятами, а ты, Мишка, тоже живой. Есть захочешь.

На всякий случай он нарвал уже созревших ягод шиповника, выломал тоненькую хворостину, ведро повесил на лопату и вскинул его за плечо.

— Отдохнули, а теперь в путь, — сказал Миша телятам, но для того чтобы они ясней поняли его намерения, пришлось их легонько стегнуть хворостиной. Телята прыгнули вбок и, кося выпученными глазами, столкнулись мордами, занося хвосты в разные стороны.

— Будто без скандала нельзя, — недовольно заметил Миша и стегнул посильнее.

Телята рвались из кустов, пытаясь бежать назад, но на голом месте порыв ветра сбил их с этого направления, и Мише теперь уже только нужно было сдерживать их ретивый бег в подветренную сторону. Это оказалось не так просто: рослые, сильные телята крепко натягивали вожжу. Через несколько минут Миша почувствовал боль в плече, пальцы правой руки занемели. Было еще одно, пожалуй главное, неудобство: трудно было наблюдать, куда вели еще не везде заметенные пылью коровьи следы. Миша не успевал замечать рытвины и кусты татарника и то спотыкался, то оступался. А ведь Иван Никитич недаром предупреждал, что в пешем пути надо больше всего беречь ноги.

Остановив телят, Миша зашел им в голову. Отворачиваясь от пыльного наскока ветра, он частью длинного налыгача, заменявшего вожжу, перепоясал свой полушубок, опять погладил телят и спорым шагом повел их дальше.

За жнивьем потянулись дымчато-сивые выпасы. В дрожащей зыби полыни внезапно исчезли следы коров, похожие на жирные печатные скобки из примеров по арифметике, а вместе с ними у Миши пропала надежда на то, что дед Иван Никитич думает за него и может в любую минуту помочь беде.

Хотя ни оврагов, ни речки на пути не попадалось, но ветер мог испугать стадо, сбить его в сторону.

«Пойми их, коров, что им может влезть в голову?» — поскреб в затылке Миша.

Он наморщил лоб, подобрал нижнюю губу, имевшую привычку отвисать в минуты серьезного размышления. Миша вспомнил деда, который не раз толковал, что нельзя забывать про главное.

Миша знал, что главное — доставить телят домой, потому что там их все беспокойно ждали. Соблазняло Мишу представить себе, что деда и Гаврика он уже не встретит до самого дома Может случиться, что его застанет в пути снежный буран. Придется ночевать в степи… Что он будет делать?

Заранее, до того, как посыплет непроглядная метель, он подыщет глубокую лощинку или ярок. На обочине, с подветренной стороны, он выкопает Никитиной лопатой углубление с навесом для себя и для телят.

Чем же он будет кормить телят? Пустяки. Он нарвет им травы, а напоит из ведра, в которое наберет талого снега.

— Этим хлопцам ведь мало надо, — покосился он на послушно идущих за ним телят. — А трудности им тоже не мешает знать, зато потом…

И Миша ясно представил себе это «потом».

… Солнечный день. Вот он спускается по косогору в суглинистую котловину с широкой пробоиной к морскому заливу. Издали видит своих колхозников. Все женщины. Стоят на улице, которую узнаешь лишь по наваленным с боков камням. Среди женщин — мать. Она ждет, когда Миша с телятами приблизится, чтобы что-то сказать. Она, наверное, скажет: «Бабы, глядите! Это ж мой Мишка!» Ей кто-нибудь из женщин ответит: «Подумай только — и сам живой и телят в целости привел!»

… Из толпы, вырываясь, гордо заявляет Иван Никитич:

— Чепуха на постном масле! Мы вон с Гавриком и на минуту надежды не теряли.

Гаврик спросит:

— Не страшно было?

Миша скажет что-нибудь про волков… Что же такое сказать, чтоб было похоже на правду и немного испугало Гаврика?..

… Ветер дул с прежним злым упорством. Ведро раскачивалось, звеня дужкой о сталь лопаты. Телята, мягкими лбами подталкивая Мишу сзади, мешали придумать, что же сказать Гаврику про волков.

Ивану Никитичу и Гаврику за широкой лесополосой, на травянистой целинной прогалине в соседстве с озимым полем, наконец, удалось остановить коров.

Запыленные, потные, размазывая ладонями грязь на щеках, старик и Гаврик сошлись поговорить о беде и придумать выход из трудного положения. Злость сводила морщинистые сухие губы Ивана Никитича, обросшие щетиной, перекрашенной пылью из седой в мутножелтую. Часто дыша, старик спросил Гаврика:

— Ты, случайно, не скажешь, кто придумал такой ветер?

— Я не придумывал, — отвернулся Гаврик.

— Знаю…

Старик немного постоял с закрытыми глазами. Сухое лицо его, разрисованное грязными полосами, болезненно передернулось, и он просяще проговорил:

— Гаврик, отойди немного в сторону… Ну, вон хоть красно-бурую заверни от озимки, а я тем временем с ветром поразговариваю по душам..

Когда Гаврик вернулся, старик расстегивал ремень, который держал брюки на его худобокой, костлявой пояснице.

— Снимай и ты свой, — распорядился он.

Ремнями они спутали самых ненадежных, пугливых коров, и тогда старик спросил:

— Гаврила, какая будет нам цена, если заявимся в колхоз без Михаилы и без телят?

Гаврик тихо ответил:

— Маленькая…

— Так чего же стоишь? Беги в ту лощину.

Гаврик кинулся в лесополосу. Сквозь визг раскачивающихся веток до него долетели напутственные слова Ивана Никитича:

— Кричи, зови: помни, что я жду!

Впервые за долгую дорогу Гаврик получил задание по сердцу и по характеру… Наверное, так же вот на фронте, как дед, командир требует от разведчика «достать языка»… Разведчик давно ушел, а его ждут, ждут… Не спит командир, не спят товарищи разведчика… С чем он вернется?.. Вернется или нет?. Командир не ест, товарищи разведчика тоже не едят… До еды ли им?

«Товарищи, в нитку вытянусь, разорвусь, а все сделаю, как положено быть!» — думает Гаврик и бежит, отворачиваясь от ветра то в одну, то в другую сторону.

И вдруг из-за невысокого кургана, совсем близко от лесополосы, показался Миша с телятами. Он шел спокойно, с ведром через плечо и, завидев Гаврика, небрежно засвистал:

— Фю-ить! Фю-ить!

Гаврик и обрадовался и огорчился. Он недовольно подумал, не лучше ли вернуться к старику и сказать ему, что он горячился по пустякам и может полюбоваться на своего Михаилу и на телят.

Миша догадался, что дед с коровами за лесополосой, иначе Гаврик кинулся бы к нему с печальными новостями. Догадался Миша и о том, куда Гаврик так быстро бежал и почему стоит теперь с опущенными плечами, с понурой головой.