Экзамен - Сотник Леонид Андреевич - Страница 13

Кряхтя и посапывая, вошёл старый денщик, держа на согнутой в локте руке отутюженный мундир. Он нёс его торжественно и любовно, словно мундир был пожалован не генералу, а лично ему; в тусклых слезящихся глазах денщика залегла напряжённая старательность.

Атаман сбросил одеяло, довольно резво для своей грузной фигуры спрыгнул на пол и, как был в шёлковом французском белье, в колпаке с кистью, склонился над медным тазом, наполненным до краёв водой. Водопровода в особняке не было, а потому денщик с вечера ставил таз на столике для игры в шахматы, приткнувшемся в углу спальни, а на крюке для пристенной висячей лампы развешивал полотенца.

Покончив наскоро с туалетом, их превосходительство натянул на себя тесноватый мундир — он что-то стал полнеть в последнее время — и приказал денщику вызвать к нему немедля офицера контрразведки ротмистра Межуева. Хоть и не любил Дутов начинать день ковырянием в делах заплечного ведомства (куда приятнее лично провести строевой смотр или принять очередную депутацию от благодарного за избавление от большевизма купечества), но сегодня он нуждался в свежей, а главное, объективной информации, и тут, как ни крути, без сыщиков не обойдёшься.

Почему именно сегодня? Да потому, что, овладев обширнейшей территорией Оренбургской губернии и частью Туркестанского края, всегда неторопливый и осторожный атаман решился, наконец, поразить мир поступками решительными. Он знал, что поднявшие мятеж чехословаки захлестнули серо-зелёной пеной своих мундиров всё Среднее

Поволжье и вышли к Уралу, что положение красных частей на окраинах Европейской России весьма шаткое, и если, даст бог, ему пофортунит соединиться с белочехами на севере и с казачьим войском атамана Краснова на западе, то судьба Советов будет решена.

Природа наделила Дутова характером завистливым и честолюбивым. Он презцрал своих сподвижников по «святому делу» и был твёрдо убеждён в том, что после взятия Москвы, после «ночи длинных ножей», которую он устроит большевикам, вся власть в Российской империи окажется у его пыльных сапог. Он не уступит её болтунам вроде Сашки Керенского. Для трона нужен человек, который бы твёрдо на земле стоял, обоими ногами, который с казаком да с мужиком столковаться бы мог. Именно такой, как он, атаман войска оренбургского Александр Ильич Дутов. К тому же и престиж у него, то есть первенство: пока там эти все болтуны и выскочки митинговали, он и созданный им «Комитет спасения родины и революции» делали своё дело. Ни Советов, ни большевиков на подвластных Дутову землях теперь и в помине нет — разогнал, расстрелял, перевешал, изрубил. Вот он какой — Александр Ильич Дутов.

А теперь дальше идти пристало время, туда, на белокаменную, под победные хоругви, под малиновый звон колоколов, к славе, к власти. И только одно заботило атамана — его собственный тыл, этот проклятый Туркестан, который хоть и был отрезан от хлеба и угля, от оружия и мануфактуры, от всех большевистских центров, но никак не мог задохнуться и не хотел задохнуться, который изо всех сил цеплялся за Советы, словно они ему мать родная.

Исторические размышления атамана прервал адъютант, молоденький хорунжий в английском френчике, с бледным прококаиненным личиком.

— К вам ротмистр Межуев, ваше превосходительство. Дожидается в приёмной.

— Пусть войдёт, — коротко бросил Дутов и машинально застегнул верхнюю пуговицу мундира: их превосходительство не любил показываться своим подчинённым небрежно одетым.

Из-за портьеры не вошёл, нет, а вынырнул сухопарый высокий офицер с расчёсанными на прямой пробор и набриолиненными волосами. Видно, он с детства привык стесняться своего роста, а потому всё время гнулся, стараясь казаться ниже, хотя многолетняя армейская служба внушала ему как раз противоположное: офицер перед начальством должен стоять в струнку.

— Не гнитесь, Межуев, — проворчал добродушно Дутов. — Эк вас, батенька, вымахало.

Ротмистр распрямился, звякнул шпорами и застыл, преданно глядя в глаза начальству.

— Вызывали, ваше превосходительство?

— Вызывал, Межуев, вызывал. Мог бы, конечно, и вашего начальника вызвать, но… Как бы это вам лучше сказать? Люблю информацию из первых рук. Туркестаном ведь вы занимаетесь?

— Я, ваше превосходительство.

— Вот видите… — Дутов пристально посмотрел в лицо офицера и снова перешёл на неофициальный тон: — Что серый такой? Пьёте много?

— Никак нет. Это от бессонницы. — Ротмистр провёл по лбу длинными костлявыми пальцами, точно смахивал пот. — Ночной работы много, ваше превосходительство.

Дутов отлично знал, что на языке у контрразведчиков называется ночной работой, он сам не раз присутствовал на пытках советских активистов и пленных раненых комиссаров, а потому о подробностях расспрашивать не стал.

— Да, трудов у нас теперь много. Время такое, Межуев, время… Торопит оно нас, а мы засиделись в Оренбурге. Ведь засиделись, Межуев?

— Так точно.

— Это хорошо, что вы так думаете, — сказал снисходительно Дутов, а ротмистр всё никак не мог сообразить, с какой это стати его вызвал «сам» и что «самому» от него нужно. — В таком случае дайте мне небольшую вводную по Туркестану. В любой диспозиции тыл — а Туркестан и есть тыл — должен быть надёжно прикрыт.

Межуев с облегчением вздохнул и направился к большой карте, висевшей здесь же, в спальне. Это была не совсем обычная карта: помимо губерний и краёв, на ней рукой самого атамана было обозначено некое государственное образование, простиравшееся от Приазовья до отрогов Памира. Сие несуществующее образование Дутов именовал «запасным вариантом», а смысл оного состоял в том, что если, не дай господи, большевики всё же удержатся в Москве, то он, Дутов, создаст независимую казачью державу, объединив под своим воображаемым скипетром донских, кубанских, терских, астраханских, оренбургских и семиреченских казаков.

— Обстановка на сегодняшний день такова, — ровно начал Межуев. — После того как третьего июля сего года ваше превосходительство вместе с верными войсками овладел Оренбургом, красные части оказались рассечёнными и рассеянными. Блюхер, этот крестьянский генерал, — Межуев почтительно хихикнул в кулак, — с остатками своей банды ушёл на север. Но, надеюсь, что далеко он не уйдёт, ибо преследование организовано со всей тщательностью.

— Это нам известно, дальше.

— Часть красных войск отступила к Орску, а основные силы под командованием Зиновьева — жаль, что это не тот Зиновьев, который высыпает против Ленина, — отошли по железной дороге Оренбург — Ташкент в район Актюбинска.

— Это, батюшка, мне и штабисты могли бы рассказать, — небрежно бросил Дутов и принялся набивать «кепстеном» дорогую английскую трубку. — А вот как разведка расценивает боеспособность красных войск?

Ротмистр слегка замялся.

— Видите ли, ваше превосходительство, если судить о моральном духе, так сказать…

— Ну?

— …то он достаточно высок — большевистский фанатизм вам известен. А вот что касается вооружений…

— Да не тяните вы, ротмистр, — нахмурился Дутов. — Дух мы из них как-нибудь выпустим. А оружие?…

— С оружием-то, ваше превосходительство, у красных обстоят дела совершенно скверно. Хуже некуда. Даже у тех частей, которые сидят в Орске, Актюбинске и в самом Туркестане. Ташкент им, к счастью, ничем помочь не может. От остальной же большевистской России мы их отрезали надёжнейшим образом.

— Чем же это подтверждается? — Дутов прошёлся по комнате и довольно потёр руки.

— Перехвачено радио, — продолжал осмелевший ротмистр. — Ещё 15 июля советское правительство Туркестана просило Ленина помочь оружием и боеприпасами. 17 июля Ленин ответил. — Ротмистр открыл папку и вытащил оттуда лист бумаги. — Разрешите прочесть? Да, вот… «Принимаем все возможные меры, чтобы помочь вам. Посылаем полк. Против чехословаков принимаем энергичные меры и не сомневаемся, что раздавим их. Не предавайтесь отчаянию…» Где уж тут не предаваться! — хихикнул Межуев. — С чехословаками они завязались, и не известно, когда развяжутся, а полк… Полк — не мышь, он через наши боевые порядки не прошмыгнёт. Да что полк! Мы сейчас готовы выдержать удар любой армии.