Мифы, легенды и предания кельтов - Роллестон Томас - Страница 52

БРУГ НА СЛИАБЕ-НА-МОНЕ

Однажды Финн, Кайльте и пятеро других фениев охотились на севере и вспугнули прекрасную лань. Они гнали ее весь день и к вечеру добрались до холма Слиаб-на-Моне — и тут животное словно провалилось сквозь землю. В произведениях оссианского цикла охота — обычное вступление к рассказу о приключениях в Волшебной Стране. Стремительно наступила ночь, а с ней налетела буря со снегом. Фении, искавшие убежища, наткнулись в лесу на большой освещенный бруг, или дворец, и попросили там приюта. Войдя, они оказались в просторном зале, залитом светом, где находились двадцать восемь воинов и столько же златовласых девушек; одна из них сидела в хрустальном кресле и играла на арфе. После того как гостей попотчевали напитками и яствами, им объяснили, что хозяева этого дворца — Донн, сын Мидира Гордого, и его брат; что они воюют с остальным народом Дану и трижды в год сражаются с ними на поле перед бругом. Сперва под началом каждого из двадцати восьми было по тысяче бойцов, но теперь все они убиты, и выжившие послали одну из дев в облике лани заманить фениев в их чертоги, чтобы просить их помощи в битве, которая должна состояться завтра. Здесь перед нами — вариация на известную тему «спасения Волшебной Страны». Сражаться Финн и его товарищи всегда готовы, и вскоре начинается отчаянная схватка, которая длится с вечера до утра, поскольку волшебное воинство атакует ночью. Наконец нападающие оттеснены, они потеряли более тысячи убитыми, но Осгар, Диармайд и Мак Луга серьезно ранены. Их исцеляют с помощью волшебных трав; по прошествии года Финн заставляет противников заключить мир и обменяться заложниками, с тем чтобы фении могли возвратиться к своим друзьям. Едва Кайльте заканчивает свой рассказ, стоя на том самом месте, где они отыскали бруг той снежной ночью, как все видят спешащего к путникам юного воина. Описан он так: «На нем была рубашка из лучшего атласа, а поверх нее — туника из той же ткани, и пурпурный плащ, скрепленный на груди золотой фибулой; в руке его меч с золотой рукоятью, а на голове — золотой шлем». Примечательная черта всей литературы такого рода — наслаждение красками и великолепием материальной жизни. Оказывается, это и есть Донн Мак Мидир, один из тех двадцати восьми сидов, которым когда-то помог Финн: он пришел, чтобы выразить почтение святому Патрику. Патрик останавливается в его дворце на ночь, поскольку в «Разговоре» отношения между церковью и Волшебным миром весьма сердечны.

ТРИ ЮНЫХ ВОИНА

Нигде больше любовь кельтов к чудесному и таинственному не воплотилась столь явно, как в этой саге. Создатель ее умел сделать грубые материальные формы как бы прозрачными, так, чтобы через них виднелись отблески иного мира, хоть и переплетающегося с нашим, но живущего по другим законам. Мы никогда не узнаем, каковы были эти законы. Кельты, по крайней мере в Ирландии, не занимались систематизацией неведомого, но позволяли ему иногда сверкнуть за матовым стеклом обыденности, а затем луч исчезал, раньше чем наблюдатель успевал понять, что же именно он видит. Возьмем, например, еще один эпизод из рассказов Кайльте. Три юных воина в сопровождении огромного пса пришли наниматься на службу к Финну. Они договорились с Финном о том, что они будут делать и какое вознаграждение за это хотят, но поставили условие — они поселятся в стороне от прочих фениев и с наступлением ночи никто не должен появляться вблизи их лагеря.

Финн спрашивает, в чем причина этого запрета. Оказывается, каждую ночь умирает один из трех воинов и два других должны бдить над ним; поэтому их не следует беспокоить. Объяснения этому нет; мы остаемся лицом к лицу с пугающей тайной.

ПРЕКРАСНАЯ ВЕЛИКАНША

Теперь давайте обратимся к преданию о прекрасной великанше. Однажды Финн и его воины, остановившиеся во время охоты, чтобы перекусить, увидели, как к ним приближается башнеподобная тень. Это оказалась юная великанша Бебион, дочь Треона, из Страны Женщин. Золотые кольца на ее пальцах больше походили на ярмо быка; красота ее ослепляла. Когда она сняла свой шлем, усыпанный драгоценными камнями, ее вьющиеся золотые волосы рассыпались на семижды двадцать прядей, и Финн вскричал: «Все великие боги, которых мы почитаем, и удивительный Кормак, и Этне, и жены фениев не сравняется с Бебион, прекрасной дочерью Треона!» Дева объяснила, что ее обручили против ее воли с Аиде, сыном повелителя соседнего королевства, и что, услышав от рыбака, которого бурей пригнало к ее жилищу, о могуществе и благородстве Финна, она отправилась искать его защиты. Пока она говорила, фении заметили неподалеку другого великана. Это был статный, красивый юноша, он нес алый щит и большое копье. Не проронив ни слова, он подошел ближе и, прежде чем изумленные фении смогли помешать ему, вонзил копье в девушку и скрылся. Финн с его соратники пустились в погоню. Они преследовали великана до берега моря и даже вошли в воду, но огромное судно унесло его к неведомым землям. Когда расстроенные фении возвратились к Финну, то увидели, что дева умирает. Она раздала им свое золото и самоцветы, и они похоронили ее под огромным курганом и воздвигли на нем стоячий камень с ее именем, начертанным огаллическим письмом; место же это с тех пор носит название Скала Мертвой.

В этой повести присутствует не только очарование тайны, но и очарование красоты. Такое сочетание нередко в гэльской литературе того периода; здесь, возможно, кроется причина того, что, хотя эти легенды, казалось бы, возникают из ниоткуда и уходят в никуда, хотя действие их разворачивается в мире грез, где каждая охота приводит в Волшебную Страну и все битвы не имеют никакого касательства к событиям земного мира, где любой предмет может растаять, как утренний туман, или поменять свою форму в лучах колдовского света, — они все-таки остаются в памяти, исполненные неистребимой прелести, что позволило им многие столетия звучать в домах ирландских крестьян.

СВЯТОЙ ПАТРИК, ОЙСИН И КАЙЛЬТЕ

Прежде чем мы расстанемся с «Разговором стариков», следует коснуться еще одного примечательного момента. Из текстов оссианского цикла — я имею в виду, конечно, подлинную гэльскую литературу, а не творения Макферсона — широкой публике, вероятно, лучше всего известны диалоги Ойсина и Патрика, в которых противопоставляются языческие и христианские идеалы; обычно в них присутствует элемент комического преувеличения или сатиры. Самая ранняя их запись содержится в «Книге декана Лисмора». В этом кодексе Джеймс Мак-Грегор, бывший деканом Лисмора в Аргиллшире около 1520 г., записал все, что смог припомнить или собрать из гэльской поэзии. Следует отметить, что вплоть до этого периода, да и долгое время спустя, в Шотландии и Ирландии был один язык и общая устная традиция, записи которой сохранились по большей части в Ирландии, хотя эти легенды в той же степени принадлежат и горцам. Диалоги Ойсина и Патрика бытовали как в Ирландии, так и в Шотландии, однако древнейшая запись, которой мы располагаем, — это, как я уже сказал, «Книга декана Лисмора». Весьма любопытно сопоставить их с рассматриваемыми нами разговорами Кайльте и Патрика. Как указывал Альфред Натт, вопрос о том, какая из традиций первична, где она возникла и какие мысли и чувства за ней стояли, представляет огромный интерес, при том что ни один исследователь до сих пор не пытался ее разрешить. Несмотря на то что две эти традиции, представляющие в художественной форме встречу язычества с христианством, имеют много общих внешних деталей — за исключением того, что один текст прозаический, а другой стихотворный, — они в корне различаются по сути.

Диалоги Ойсина и Патрика полны грубого юмора, богословское их содержание на редкость примитивно, и в целом они скорее напоминают английские миракли, чем кельтские саги. Как замечает Альфред Натт, святой Патрик здесь — «угрюмый и тупой фанатик, монотонно проклинающий Финна и его товарищей; грубиян, который жалеет куска хлеба для слепого старого великана и обманывает его, дабы, запугав, заставить принять христианство». В. «Разговоре» нет и следа всего этого. Кайльте с искренним почтением относится к христианству, и для друзей его юности путь к спасению не закрыт. Патрик уверяет героя, что все они будут спасены, включая и самого Финна. Некий бард из Племен богини Дану, бывший певец фениев, порадовал Патрика своим искусством. Броган, писец, записывавший легенды о фениях, говорит: