Партизанская искра - Поляков Сергей Алексеевич - Страница 65

— Меня вы убьете, но за меня отомстят товарищи!.. Сюда идет Красная Армия, она уже близко… вы слышите? Это гудят наши самолеты, это грохочут наши танки… Слушайте, как приближается шум? Это надвигается на вас могучее и грозное русское «ура!» Оно раздавит вас, втопчет в землю ваши смердючие тела!

Потом рисовались иные картины, созданные лихорадочным воображением. Он на холодном полу камеры, обессиленный, измученный пытками, И вдруг через маленькое окошко камеры слышит шопот: «Бежим, ты свободен…» Голос знакомый, но он не может узнать, чей это голос: От сильного жара стоит шум в голове и все так неясно, расплывчато перед глазами. Но кто-то сильный подхватывает его и несет. И он уже не в Крымке, а где-то далеко-далеко, в неведомом лесу, в партизанском отряде. Вместе с ним товарищи по борьбе. Это товарищи его детства. Вот они все тут. И Парфентий — друг и вожак, и всегда молчаливый и отважный Миша Кравец, и веселый Андрей Бурятинский, и сдержанный Миша Клименюк, умная, немного мечтательная Поля, Соня, Ваня Беличков, Володя Златоуст, Осадченко Юра, Маруся Коляндра, и еще много, много, вся славная крымская школа. И когда замыкался этот круг мыслей, утихала тревога и боль раны становилась слабее.

Потом мысли возвращались снова к организации. Ведь если это предательство, то «Партизанская искра» будет раскрыта. И тут же возникал мучительный вопрос: а как же товарищи? Как раз сейчас так нужна их помощь фронту, родной Красной Армии… Что скажет Владимир Степанович, когда узнает? Он скажет: «Эх, несмышленыши, не сумели сохранить в тайне свою организацию, приняли в свои ряды предателя». А кто же его знал, ведь он был такой же, как все мы, комсомолец. На задания шел, выполнял. Потому и доверили Брижатому.

Потом вновь уходило сознание. И тогда начинался бред и снова видения реальные и фантастические, словно в калейдоскопе, чередовались между собой.

Наконец чуть забрезжил свет. Сквозь ветвистые от мороза оконные узоры, похожие на оленьи рога, несмело, как будто крадучись, начинала пробиваться синева раннего зимнего рассвета. В кухне исподволь проступали из темноты предметы. Сначала стало видно то, что было ближе к окну: углы оконного проема, пузатый силуэт глиняной кринки, темный квадрат деревянной солонки, затем серый, унылый свет проникал все глубже и глубже, ровно скользил но поверхности предметов, и наконец, самая дальняя полка глянула из темного угла выцветшей желтизной занавески.

В горнице, где спала сестренка Танюша, зашуршало одеяло. Митя услышал, как заворочалась Таня, и позвал ее.

Танюша проворно вскочила с постели.

— Чего тебе?

— Подойди поближе.

Таня встала на лавку возле печки.

— Ты чего на печь забрался? — удивилась она.

— Так, озяб немного, — ответил Митя.

— Чего ты хотел?

— Дай напиться.

— Около воды лежишь, а пить просишь. Чудак, — зашептала девочка, гремя посудой.

Митя нащупал впотьмах кружку и долго, не отрываясь, пил воду шумными тяжелыми глотками. Пил до тех пор, пока не осталось ни одной капли.

Протягивая обратно пустую кружку, Митя нечаянно коснулся рукой лица сестренки. Рука была горячая и нервно дрожала.

— Ты заболел Митя, да?

— Заболел, Таня.

— Сильно?

— Кажется, сильно. Дай свою руку. — Митя приложил руку сестры к своему пылающему лбу.

— А что у тебя рука такая черная, Митюша? И лицо какое-то страшное, все в черных пятнах, — она обеими руками схатила руку брата у запястья и поднесла к своему лицу. — Не черная, а красная… — растерянно произнесла она, — кровь?

— Тише, Танюша, тата разбудишь, — прошептал Дмитрий, — полезай сюда.

Таня забралась на печь к брату.

— Говоришь, лицо тоже в крови?

— И лицо, и шея, и волосы. Ой, Митя, ты весь в крови! — ужаснулась Таня. — Отчего это у тебя?

Дмитрий помолчал, потом взял сестренку за руку и притянул к себе.

— Ранен я…

— Тише, тише… — чуть слышно прошептала Таня. — Покажи где?

Митя отвернул одеяло, показал забинтованную у самого плеча руку.

— Кто это тебя?

— Жандармы.

— Где?

— Там, — кивнул он неопределенно.

Таня не поняла, где это «там», но допытываться не стала.

— За что?

— После расскажу, дай воды умыться.

Девочка проворно и бесшумно, как котенок, спрыгнула с печки, набрала в умывальную чашку теплой воды из печки и достала из сундука чистое полотенце. И все это она делала тихо и очень быстро.

— Давай сначала лицо обмою.

Маленькими руками она поднимала тяжелую митину голову (откуда только бралась сила!), окунала в чашку угол полотенца и с ловкостью госпитальной няни осторожно терла лицо, шею, а затем руки. Потом помогла надеть чистую рубаху, с трудом продев в рукав раненую.

— А эту, в крови, я запрячу куда-нибудь подальше.

Когда все было сделано, Таня облегченно вздохнула.

— Ну вот, теперь никто не узнает, что ты ранен, — успокоительно заявила она.

Митя был глубоко тронут участием сестренки. В такую трудную минуту не потерять присутствия духа, суметь с такой, казалось, невозможной в ее возрасте осторожностью и умением оказать помощь и, наконец, ободрить брата. Это была самоотверженность, это был героизм. И сейчас она, тринадцатилетняя девочка, как бы внезапно повзрослела, превратилась в чуткого, преданного друга, верную и надежную сообщницу. И Дмитрий не скрывая рассказал сестре обо всем, что произошло там, на железной дороге, сегодняшней метельной партизанской ночью.

Таню поразил рассказ Мити. Она всегда уважала брата за его ум, любила за добрый, отзывчивый характер. Но сейчас к этим чувствам прибавилось еще одно — громадное чувство гордости за брата, за поступок, который он совершил. В ее глазах Митя вырастал в героя, партизана. Она осторожно взяла его руку и нежно прижала к своей щеке.

— А вы в них тоже стреляли?

Митя едва заметно кивнул головой.

— И тоже ранили кого?

— Им крепко досталось, Танюша.

Шопот прекратился. Митя лежал с закрытыми глазами. Дышал часто и прерывисто. Тане показалось, что он уснул, и, боясь разбудить его, она нежно, чуть касаясь, гладила рукой его мокрые, волнистые волосы.

За окном занималось утро. На кухне стало совсем светло. Было слышно, как поднялся отец, и, одевшись, вышел во двор, хлопнув дверью.

От этого стука Дмитрий вздрогнул и открыл глаза.

Из боязни, чтобы он не вскрикнул и не выдал себя, Таня легонько закрыла ему рот рукой.

— Ты не бойся, никто не узнает, что ты ранен, — шепнула она ему на ухо, — я все буду делать сама. Лежи как просто больной, хорошо?

Завтракать вместе со всеми Дмитрий отказался. Таня поспешила подать ему завтрак на печь. Она боялась, как бы мать не опередила ее.

Митя с жадностью выпил полную кружку горячего молока, но есть ничего не стал.

— Что у тебя? — угрюмо спросил отец.

Дмитрий почувствовал, что отец подошел с тем, чтобы вызвать его на объяснения. Но ему не хотелось сейчас вступать в разговор с отцом и он попытался отговориться.

— Не знаю, что-то голова сильно болит.

— Простудился, небось, — буркнул отец.

Митя ждал обычного в таких случаях вопроса: «где ты шлялся?» и удивился, когда отец вдруг участливо посоветовал:

— Выпей самогону и все пройдет.

— Не хочу.

Никифор укоризненно покачал головой.

— Это все оттого, что отца не слушаешься. Шляешься где попало в такую погоду. Вот теперь и валяйся, а мать ухаживай за тобой.

Танюша будто ждала этих слов отца.

— Я буду за Митей ухаживать, а ты не мешай, видишь, какой он сильно хворый, жар у него.

— Кто ему виноват? Ты спроси у него. Я говорил, что эти гулянки до добра не доведут, — недовольно проворчал отец и, одевшись, вышел.

Таня облегченно вздохнула.

— Я говорю, никто не узнает.

У здания жандармерии царило какое-то нервное оживление. У входа толкалось десятка полтора румынских солдат с винтовками. Меж ними суетились начальники полиций и полицаи. Откуда-то прибежал запыхавшийся староста Фриц Шмальфус. Лицо его было крайне встревожено.