Партизанская искра - Поляков Сергей Алексеевич - Страница 69

Анушку сдал лошадь солдату и молча прошел к себе в комнату.

— Петре! — позвал он.

— Да, домнул.

— Распорядись, чтобы собрали ко мне начальников полиций. Пошли в Кумары за Щербанем.

— Вы голодны, домнуле?

— Я ничего не хочу есть, налей стакан цуйки. В кабинете у меня тепло?

— Нет, не топлено, домнуле.

— Скажи, чтобы затопили. Я сегодня буду работать.

— Слушаюсь.

Петре заметил в начальнике разительную перемену. Локотенант был сух, малословен и замкнут. В разговоре, в движениях начальника Петре уловил знакомую кошачью собранность перед тем, как выпустить когти и броситься на намеченную жертву.

Глава 5

«Я ВСЕ СКАЗАЛ!»

Дмитрий, шатаясь от изнеможения и боли в раненой руке, стоял у двери в кабинете начальника жандармерии.

Анушку сидел в углу за столом и нервно барабанил пальцами по стеклу. Черные, со злобной искоркой глаза его сверлили стоящего.

— Так ничего и не скажешь? — спросил он.

— Я ничего не знаю, — ответил юноша.

— Я это уже слышал от тебя.

Локотенент вышел из-за стола и приблизился к Дмитрию.

— А это что такое? — кивком головы указал он на распоротый, окровавленный рукав митиного пальто. — Про это тоже ничего не знаешь?.

Юноша молчал.

— Может быть, ты это нечаянно где-нибудь? Или дома кошка поцарапала? — Офицер сдвинул над переносицей вихлястые брови-признак подступившего раздражения. — Отпираться, сам видишь, бесполезно. Подумай хорошенько и расскажи мне все по-порядку. — Он закурил сигару и твердой, необычной для него походкой подошел к окну. Заложив руки за спину, он стал пускать по стеклу густые клубы синего дыма.

Митя, наблюдавший за офицером, угадал в этой походке и в крепком сплетении пальцев за спиной уверенность Анушку в успехе. В самом деле, юноша пойман с поличным. Анушку был уверен, что деревенский подросток, раздавленный неопровержимой уликой, в страхе расскажет больше, чем от него даже потребуется.

Совсем иначе думал Дмитрий. Он твердо был убежден в одном, что поступок, совершенный им и его товарищами прошлой ночью, был выполнением воли партии, воли народа. Это придавало силы и вселяло бодрость духа. И совсем нестрашной становилась ему грядущая минута. Он даже не думал сейчас о том, как распорядится его судьбой жандармский офицер и что с ним сделают через минуту, или час, или день. Одно тревожило его — судьба подпольной организации. Если здесь, в самом деле, предательство, тогда «Партизанской искре» грозит провал. А может случиться иное. Среди арестованных комсомольцев вдруг окажется слабый духом и, не выдержав пыток, станет предателем. За себя Дмитрий был спокоен. Он решил сказать офицеру всего четыре слова: «Я ничего не скажу». Митя знал, что эти слова обойдутся ему дорого и никакими надеждами на облегчение своего положения не тешил себя. Только была бы цела организация.

Анушку повернулся. Долго, пытливо вглядывался в пожелтевшее, обескровленное лицо Дмитрия. Он медлил, будто для того, чтобы дать созреть решению юноши признать свою вину. Анушку даже прошелся к столу, прочитал там для видимости какую-то бумажку и затем спросил:

— Ну, ты подумал?

— Да, — тихо ответил юноша.

— Иди, садись.

Митя остался стоять на месте. Он смотрел на жандарма чуть суженными глазами, ожидая вопроса.

— Ты был там?

Митя отвел голову в сторону. Офицер понял это движение как желание юноши говорить.

— Садись и рассказывай.

— Я ничего не скажу.

Офицер нахмурился. Он был уверен, что все пойдет гладко, и вдруг такое неожиданное упорство и непоколебимость. Он не знал, что делать, хотел ударить, но сдержался.

— Ты знаешь, что упрямством наносишь себе вред?

— Знаю, но не скажу.

— Врешь, скажешь! — прошипел Анушку и, стряхнув на пол пепел сигары, ткнул жаром в подбородок Мити. Боль передернула все тело. Дмитрий закрыл глаза и стиснул зубы.

— Будешь говорить?

— Нет.

Офицер приложил сигару к щеке Дмитрия.

— А теперь?

— Никогда!

Митя закусил губу, чтобы не вскрикнуть от нестерпимой боли.

— Говори, кто был с тобой на железной дороге?

Митя молчал. Он чувствовал, как огонь сигары жег ему щеки, губы, лоб, слышал выкрики офицера, не разбирая слов. Потом все смешалось. Боль стала невыносимой. Казалось, что все тело лизали огромные языки пламени.

А офицер все прикладывал к лицу Мити сигару до тех пор, пока она не погасла. Тогда он швырнул на пол окурок и не крикнул, а как-то дико взвизгнул:

— Будешь говорить?!

Митя собрал остаток сил и крикнул жандарму прямо в лицо:

— Я все сказал!

Анушку выхватил револьвер и в упор прицелился, но не выстрелил, а только ударил Митю рукояткой браунинга по голове.

Качнулась комната, перед глазами молочными туманными пятнами проплыли окна, пошатнулись теряющие очертания предметы. Все вокруг задернулось непроницаемой синеватой пеленой, и стало удивительно легко. Исчезла огненная боль. Митя рухнул на пол.

Локотенент Анушку постоял с минуту и позвал часового.

— Оттащи в камеру и хорошо закрой на замок.

Неудача привела локотенента Анушку в замешательство. Он был на грани такого состояния, при котором можно было совершить необдуманный поступок. Огромного напряжения стоило Анушку сдержать себя, чтобы не застрелить упрямого русского мальчишку, виновность которого была очевидна. Чтобы немного успокоиться, локотенент прошел к себе в комнату, налил стакан цуйки и выпил, не закусывая. Затем он вернулся в кабинет и долго из угла в угол мерил шершавые доски нервными шагами.

С чего же теперь начать? Положение его было затруднительным. Конечно, власть была в его руках. Он мог сейчас же дать приказ арестовать всех молодых сельских ребят, находящихся на подозрении, и повести допрос. Но теперь это было невозможно. Немцы отступают, партизанское движение растет. В тылу чёрт знает что творится. По дорогам ни проехать, ни пройти. Он знал, что арестуй он десятка два ребят, на селе такое поднимется! Да кто его знает, попадутся ли среди арестованных виновники? Арест же безвинных может сбить с настоящего следа и испортить все дело.

Он заметил на своей руке маленькую полоску крови без царапины и ссадины. Это была не его кровь.

— Чёрт возьми! — вскрикнул он. — Ведь по этому можно найти остальных!

Анушку немедля собрал всех жандармов и начальников полиций.

— Сейчас же снова идти по домам с обыском. Раздевать догола всех молодых ребят. Тщательно осматривать, нет ли раненых… Малейшая свежая царапина или пятно крови — арестовывать. При обысках просматривать одежду, которую носят эти бандиты, не остались ли на ней следы крови. Марш!

Карп Данилович не сомкнул в эту ночь глаз. Тревога за сына, за всю организацию сжимала сердце.

Рано утром он поднял не спавшего Парфентия.

— Выйдем, поможешь мне кое-что сделать. Быстро одевшись, Парфентий вышел вслед за отцом во двор.

— Вот что, сынок, пойди сейчас же попроси у матери теплой воды да вымойся хорошенько с головы до ног, — сказал он, осмотрев сына, — на тебе следы митиной крови. Да белье сними и одежду, все, в чем был ночью, спрячь подальше. Черт их знает этих жандармов, начнут рыться. А то могут и с собакой нагрянуть. Да гляди хорошо, где-что спрятано, книги какие или дневник перепрячь подальше, чтобы никакой зацепки не было.

Парфентий кивнул головой.

— Тату, а может обойдется все? — тихо спросил Парфентий.

Карп Данилович видел, какой тревогой был охвачен сын, и ему хотелось сказать такое, чтоб уж если не успокоить, то по крайней мере вселить в душу Парфентия бодрость.

— Я думаю, обойдется, А если нет, так… но нам, сынку, нужно быть начеку. В случае чего — тикать отсюда в лес, а там дальше, к партизанам. Воевать так воевать, кой чёрт сидеть на печке. Наши теперь, на фронте, постоянно от смерти на шаг находятся. А у нас с тобой до смерти еще далеко.

— Я за себя не боюсь, тату. Дело провалится. — Он помолчал и добавил: — Да и народу может много погибнуть виновного и невиновного.