Некто Финкельмайер - Розинер Феликс Яковлевич - Страница 98

— То есть? — недоуменно поднял брови Никольский. — Закон если есть, — то он есть, я так понимаю!

— Разумеется, разумеется… Я вам одну лишь детальку приведу: дела такого рода отнесены к административным, а на практике ведутся как уголовные. И сама эта практика еще не успела сложиться. А нам без практики, без прецедента и без многочисленных разъяснений и толкований ух как тяжело!

Было непонятно, иронизирует адвокат или говорит серьезно.

— Но давайте последовательно, — продолжал он, и теперь уже явно приступил к сути. — Ситуация из ряда вон. Как развивалось следствие поначалу, мне было известно от Леопольда Михайловича. Ваш рассказ только уточнил кое-какие факты. И я уверен, мои предположения — я их высказал тогда же вашему покойному другу — подтвердились теперь. Но уже без него, без него… На кого-то следствие хотело выйти, видимо, на него, здравый смысл подсказывает. С художниками, — с валютой и прочим что-то там не получилось, но надо было отыграться, обязательно надо! И он уже был в сетях. Вокруг него все очень удобно выстраивалось. Человек вне… так сказать, вне общественной сферы… он поставил себя вне — или выше, если хотите, — каких-либо организаций, а это… не поощряется, мм-да-с… Теперь эти ваши собрания, диспуты, чтение лекций в приватном порядке — и круг недостаточно тесен, это всегда — неосторожность! — это всегда кончается чем-нибудь… в этом роде… Теперь поставьте себя на место следователя…

Адвокат принялся, наконец, набивать и раскуривать трубку. Никольский мрачно вставил:

— Не собираюсь. Поставить себя на место этого..!

Адвокат махнул зажатой в ладони трубкой и нацелил мундштук ее в грудь Никольскому.

— А я, милый мой, только этим и занимаюсь. Так вот, на месте следователя. Крупное дело не получилось. Улик не хватило, ума не хватило, что-то наверху переменилось, —мы не знаем. Поглуше стали в печати ругать абстрактную живопись, вам не кажется, нет? Допускаю, что это одна из возможных причин… Что же делает следователь? Просто-напросто закрыть дело? Это поражение. Повернули поэтому на Леопольда Михайловича. По всем признакам видно, что в последнее время его готовили в подсудимые. И вдруг —пресловутое вдруг! — все меняется. Вы догадываетесь?

— Догадываюсь, — подтвердил Никольский. — Смерть Леопольда Михайловича? Ухватился за Арона?

Адвокат рассмеялся.

— Видите! Как вы легко оказались на месте следователя! Вы показали ему заключение о смерти, — а утром следующего дня — он не мешкал — он уже готовил дело. Не просто на какого-то тунеядца… а громкое дело, — с прессой, с заказной статьей. С фа-ми-ли-ей!

— То есть?

— Чудесная фамилия для такого дела: Фин-кель-май-ер! Звучит. И все это литературно-эстетическое обрамление… Кстати, будет ли ваш знаменитый Мэтр выступать на стороне защиты?

— Ну нет! — покривился Никольский. — Это не для него. Он и так на сердечных каплях сидит. И, скажу вам, толку все равно было бы мало. Острить и рассуждать о судьбах поэзии — не это же нужно?

— Но нам нужна фигура из литературного мира. Я пока еще не знаю, на чем построю защиту, я не знакомился с делом, но подозреваю, что во время разбирательства Финкельмайера будут третировать как самозванного поэта. Вы же видите, из статьи это так и прет. Поэтому нам нужен литератор. Конечно, лучше бы критик, который мог бы философствовать — ну, вы, я думаю, представляете не хуже меня: общественное, воспитательное значение поэзии — как там? —Адвокат заглянул в газету. — Вот по этому поводу: «служить оружием»! Нужно будет показать, что его стихи полезны обществу. Это затруднит положение обвинительной стороны, поскольку они доказывают, что он ведет антиобщественный образ жизни.

— Одну минуту. Если вы позволите, я пока взгляну… —сказал Никольский, достал из портфеля конверт с письмом, — тот самый конверт, который Фрида передала для Арона. Никольский еще раньше, когда просматривал бумаги Финкельмайера, отобрал из них все, что могло бы пригодиться в суде, вспомнил про это письмо и решил его на всякий случай вскрыть: уж очень удивлял обратный адрес — «в/ч». Бегло просмотрев его и выяснив, кем оно послано, Никольский положил письмо в портфель. Трудно было представить, когда Арон его прочтет… Но сейчас, при упоминании о литературном критике, Никольский вдруг подумал, что, может быть, именно этот конвертик послужит…

— Извините, я прочитаю…

— Да-да, ради Бога! А я организую нам чай.

"А. — здравствуй!

Третий раз переписываю свое послание, очищаю его от эмоций. Даже обращение. «Арон» — официально. «Арошка» — фамильярно. Вряд ли ты теперь тот Арошка, какого я знала десять лет назад.

Хотела написать: «Вот уж не думала, что ты меня еще помнишь!» Но это было бы неправдой. Думала. Но только вне времени и вне пространства.

Спасибо, что не забыл обещания, которое я с тебя взяла, и прислал книгу. Ты тогда смеялся и не верил, что тебя когда-нибудь издадут. Понимать ли так, что это и есть твоя книга, — ведь в дарственной ты написал: «от автора»? Но автор —Данила Манакин, а ты, значит, только переводчик? Почему же не указали на титуле твое имя? Все это не очень мне понятно. Но я все равно тебе благодарна, что не дал разочароваться в твоем, так сказать, «поэтическом лице». Не беспокойся: «Знамя полковое» А. Ефимова в свое время попало и в мою библиотеку. Я как получила ее — так сразу изорвала в клочья, чтобы никто тебя тут не вспоминал. Этим прежним идиотским смехом. Тут вообще все по-прежнему.

Что касается книги «Удача», то я так считаю: это заповедная страна, которую никто не открыл до сих пор. Я имею в виду поэзию. Если это ты впервые перевел этого удивительного Манакина, то ты открыл в океане прекрасную Новую Ландию. Я там уже поселилась. Кто они, эти тонгоры? Какой же это светлый, чистый народ, какой поэтичный! Я хотела бы родиться тонгоркой! И, в общем-то, от чтения этой книги я, может быть, в самом деле переродилась? Вот что ты сделал!

Я еду в Москву. Взяла отпуск — и еду. У меня этих отпускных месяцев накопилось до черта. Захочешь ли повидаться?

Вообще-то, выглядит это так: я уступила мольбам моего уважаемого папаши. Бедняжка в Питере совершенно истосковался по своей любимой доченьке. Но доченька раз уж сказала, что домой никогда не вернется, то, значит, не вернется. Но сейчас профессор, доктор общественных наук товарищ Карев читает в Москве какие-то свои марксистские лекции о классовом подходе к истории литературы от Плутарха до мемуаров Эренбурга. Папочка заваливает меня письмами и долдонит одно и то же: «Сознавать, что я так и умру, даже не повидав свою дочь, для меня непереносимая мука». Правда, красиво? Короче говоря, я решилась и написала ему, что в Москву так и быть приеду.

Выезжаю, вернее — вылетаю я завтра. Когда ты это письмо получишь, я уже буду в Первопрестольной. На обороте — адрес и телефон папочкиных родственников, где он остановился и где скорее всего буду и я. Хотя с большим удовольствием пожила бы в номере гостиницы. Но там видно будет.

Ну, пока!

Ольга Карева"

— Вот,взгляните сюда, — Никольский указал адвокату на то место в письме, где шла речь о лекциях Карева.

— Андрей Валерьянович Карев?! — воскликнул адвокат. —Как же, как же! В двадцатые — в начале тридцатых годов это было имя! Потом, правда, утихло, — что, собственно, судьба всех тогдашних корифеев, — тех, кто жив остался после репрессий… Карев — это было бы превосходно! Но почему вы думаете, что он согласится?

— Согласится! Ради дочери он на все согласится. У меня ни малейшего сомнения.

— Значит, Карев за вами. С женой Финкельмайера побеседуйте завтра прямо с утра… Теперь, что нужно еще…

Адвокат взял лист бумаги, и вдвоем они принялись обсуждать возможных свидетелей, уточнять какие-то факты и даты, которые Никольскому часто казались совсем несущественными, адвокату же для чего-то были необходимы.