Иван-Царевич и С.Волк - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 149

Фаруха передернуло.

– А старик?!..

– А что – старик?.. На его место другой быстро найдется.

– Неужели на такую ужасную работу бывают добровольцы?!

Багадул посмотрел на нового раба как на умалишенного, и если бы ему не было так жарко и так лень, то обязательно покрутил бы пальцем у виска.

Фарух истолковал этот взгляд по-своему.

– Но его же... Они же... Их же...

– Ну, и что? Какой-то ты изнеженный... Ну, да ничего. Я, когда только тут служить начал, тоже такой впечатлительный был. Но после первой дюжины как-то привык.

– А разве нельзя этих чудовищ перебить как-нибудь?

– Перебить?!.. Да скорее мы всех вас тут перебьем! Ишь, чего придумал!.. Камнеедов перебить!.. Да знаешь ли ты, что здесь – единственное в мире место, где они выходят на поверхность! И то, что сборщики собирают там, внизу – изумруды – это их навоз!

– Навоз?.. Изумруды?.. Да не может быть!.. Изумруды же добываются... Добываются... – Фарух растеряно замолк. Как добываются изумруды или, если на то пошло, рубины, топазы и прочие бриллианты, он никогда не задумывался, но в его представлении это было связано с продолжительным копанием темных узких тоннелей или шахт под землей большим количеством немытых бородатых людей с кайлами, масляными лампами и канарейками. Более того, он был почти уверен, что и чалму изобрели именно такие люди, потому что каски в Сулеймании находились еще в единоличном пользовании солдат, и делиться ими они не хотели.

Конечно, он читал и слышал не раз, что великий Гарун аль-Марун утверждал, что богатство – это навоз, но начинающему купцу и голову не приходило, что это можно понимать буквально, и что компоненты в этом предложении можно поменять местами!..

– Но неужели так?.. Никогда про такое не слышал... – изумленно качая головой, пробормотал Фарух.

– И не ты один, – снисходительно успокоил его охранник.

– Но ведь, наверное, можно тогда собирать камни ночью, при свете факелов, когда эти монстры спят...

– Свет ночью их притягивает, бестолковый. А реакция в темноте у них такая, что по сравнению с камнеедом муха покажется черепахой!.. – и, с минуту помолчав и задумчиво почесав под шлемом, добавил:

– М-да-а... Значит, мы лишились одного сборщика... Я так думаю, наверное, ты после обеда встанешь на его место. Посмотри на себя – хоть ты и росту среднего, но весу в тебе, наверняка, не больше пятидесяти килограммов будет. Вон, как скулы выступают. Даже морить голодом специально тебя совсем немного придется.

– Меня?!.. Но я не хочу!.. Я не могу!.. Я не умею!.. Пожалуйста!..

Фарух в панике попытался вскочить, но тут же наткнулся на острый конец пики Багадула.

– Не хочешь на веревке – сбросим так. Выбирать тебе, – равнодушно пожал тот плечами, и красные кожаные доспехи зловеще заскрипели. – Ну-ка, дай-ка я тебя опять свяжу – что-то больно ты прыткий... – и стражник, вытащив из-за пояса кусок колючей веревки, ловко скрутил ему руки перед собой.

Фарух обмяк, обессилено опустился на камни и закрыл лицо связанными руками...

Когда солнце, утомленное созерцанием пыльных испуганных людишек, копошащихся зачем-то на самом дне большой ямы, стало опускаться за горизонт, а темнота, потягиваясь, вылезать из различных пещер и расселин, куда она уходила отдыхать на светлое время суток, прозвучали гулкие удары гонга, и тягачи вытащили на поверхность своих сборщиков в последний на сегодня раз.

За все послеобеденное время отчаянно трусивший и чуть ли не подпрыгивающий при каждом подозрительном шорохе и стуке Фарух смог набрать только четверть небольшой корзины, и старшина его десятки, едва заглянув в нее, с уверенностью угрюмо бросил:

– Сегодня оставят без ужина. А если завтра до обеда не наберешь хотя бы две – то и без обеда. И нас с тобой заодно.

Понурившись, Фарух отвязал веревку, закинул корзину за плечи и, осторожно переступая с доски на досочку, зашагал по шаткому мостику на твердую землю.

У самого края сборщиков его моста уже поджидал надсмотрщик с большой, чуть ли не в рост человека, корзиной.

Сунув свой толстый короткий нос в корзинку Фаруха, он презрительно скривился и небрежно высыпал ее небогатое содержимое в свою.

– Без ужина, – как и предрекал старшина, небрежно объявил приговор он, поставив какую-то отметку у себя на пергаменте. – Следующий!..

Сзади уже толкали и напирали рабы из другой команды.

Топот копыт возник из ниоткуда – и вот из-за поворота вылетел конный патруль, в недобрый час нашедший юного купца-неудачника сегодня утром на своем пути.

Самый здоровенный всадник, завидев Фаруха, резко остановил коня – только галька из-под копыт полетела в разные стороны.

– Ну, как работка? – посмеиваясь в тоненькие, аккуратно подстриженные усики, весело поинтересовался он.

– Это ты! – обрадовался ему Фарух, как родному. – Охранник Амбабула! Это ты!.. У тебя остался мой кувшин! Ты положил его в седельную сумку, помнишь?.. Отдай мне его, пожалуйста!..

– Кувшин? – деланно удивился солдат. – Какой такой кувшин? Не помню никакого кувшина!

– Старый кувшин! Мой! Тебе твой командир велел его вернуть мне!.. Он ведь у тебя еще?.. Ты его не потерял? Не выбросил? – Фарух смотрел на него так, как будто решался вопрос его жизни и смерти.

– Ах, этот... Ах, командир... Ах, вернуть... – ухмыляясь, закивал головой развеселенный такой нелепой настойчивостью Амбабула. – А ты ничего не путаешь?

– Нет-нет!..

– А, по-моему, он приказал его выбросить...

– Нет!.. Я умоляю тебя – отдай его мне!.. Я награжу тебя!.. Что пожелаешь!..

– Когда придет твой корабль с золотом? – расхохотался охранник. – Не-а. Больно долго ждать. Выброшу-ка я его лучше, пожалуй...

Кто-то из остановившегося поодаль отряда позвал Амбабулу, или ему просто надоело играть с юношей, который был явно не себе, но он вдруг махнул рукой, и достал из сумки заветный кувшин Фаруха.

– Поймаешь – будет твой, – подмигнул он и легко и мощно запустил сосудом в сторону назойливого раба.

Фарух, не раздумывая, отбросил пустую корзину и, высоко подпрыгнув, успел мертвой хваткой схватить кувшин прежде, чем он упадет в пропасть.

Но когда он приземлялся, под ногу ему попался небольшой, но совершенно тут не нужный камушек.

Лодыжка его неловко подломилась, он болезненно охнул, упал на бок, пересчитав ребрами все другие оказавшиеся под ним камни, перекатился несколько раз и внезапно обнаружил, что земля коварно и без предупреждения кончилась, а вниз теперь уже летит он сам, вместе с кувшином...

Его последнее отчаянное "а-а-а-а-а-а..." быстро оборвалось, и до застывших от неожиданности свидетелей этой сцены донесся лишь слабый прощальный звон ударившейся о далекое скалистое дно котлована злосчастной посудины.

Заплатив гостевую подать стражникам у городских ворот, братья быстро водрузились обратно на своих утомленных пыльных верблюдов, и караван тронулся дальше.

Коричневым шерстяным, пахнущим верблюжьим потом, пряностями и дорогой ручейком караван плавно тек по узкому желобу белесых, выгоревших на солнце глиняных дувалов, пока не влился в другой такой же усталый ручей, источавший амбре свежевыкрашенных тканей и дубленой кожи, а потом в третий, везущий заморские лекарственные травы и чай, четвертый – с сандаловыми досками, пятый – с сушеными фруктами и вяленой рыбой, шестой, седьмой... И вся эта пахучая, ревущая, звенящая криками погонщиков и колокольцами сбруи река неторопливо и неотвратимо вливалась в распахнутые ворота огромного Западного караван-сарая, где их уже поджидали носильщики, повара, водоносы, цирюльники, купцы, воришки, сборщики налогов и прочая разномастная публика, всегда находимая в изобилии в любом городе вокруг таких мест.

Гагата и Иудава не ждал никто.

Поспешно спешившись в последний раз и торопливо расплатившись с караван-баши, они закинули за плечи тощие дорожные мешки и без остатка растворились в гудящей и источающей ароматы ремесел и товаров толпе.