Время таяния снегов - Рытхэу Юрий Сергеевич - Страница 166

Чуть позже пионеров вставала Маша и начинала хлопотать на кухне. Когда она проходила мимо веранды с ведрами в руках, Ринтын оставлял рукопись и брал у нее ведра.

После завтрака всей семьей отправлялись на рынок покупать продукты на обед. Ринтын тащил Сергея на шее по чукотскому обычаю и часто не успевал вовремя снимать его оттуда: он узнавал о случившемся по струящемуся потоку по шее и спине.

Маша читала рукопись. Ринтын с нетерпением ждал, что она скажет, но предупредил ее, чтобы она говорила откровенно, правдиво, с самой строгой придирчивостью. Маша закончила чтение и отложила рукопись. Ринтын не торопил ее, думая, что ей трудно сразу собраться с мыслями. Но прошел день, второй, а Маша вела себя так, будто и не читала рукописи. Это обижало Ринтына. Наконец, решившись, он спросил ее с упреком:

– Неужели тебе так и нечего сказать о моей книге?

– А я ждала, пока ты спросишь.

– Я, кажется, ясно дал понять, что жду беспристрастного, пусть самого жестокого отзыва,– сказал Ринтын.– Мне легче будет это услышать от тебя, чем от кого-либо другого. А еще лучше услышать это сейчас и успеть исправить, чем потом получить дубинкой по голове и не иметь возможности ничего сделать.

– Тогда слушай и не обижайся,– сказала Маша без улыбки.

– Я давно готов.

– Твоя книга для меня новое открытие тебя самого, твоих мыслей… Я все время слышала твой голос, и каждое слово отзывалось у меня в душе твоей интонацией… Второе – многое из того, что ты написал, ты рассказывал мне раньше, и мне встречались знакомые люди, знакомые места, и даже облака на небе я уже видела вместе с тобой. И третье – самое главное препятствие – это то, что я тебя очень люблю, и то, что ты написал, мне не менее дорого, чем тебе…

– Значит, ты ничего не можешь сказать?

– Подожди,– терпеливо произнесла Маша,– и только любовью к тебе продиктовано то, что я тебе сейчас скажу…

Ринтын насторожился.

– Самый главный недостаток книги в том, что она по форме традиционна. Точнее, рассказы в ней построены так, как строит рассказ любой обыкновенный писатель…

Ринтын сердито перебил:

– Значит, я необыкновенный писатель? – и при этом криво, как он литературно подумал, “саркастически” улыбнулся.

Маша только отмахнулась и продолжала:

– То, что ты пишешь, что ты хочешь сказать читателю, настолько необыкновенно, что и требует необыкновенной формы. И не какой-то замысловатой, вычурной, а такой же простой и необходимой, как форма байдары, весла, паруса, гарпуна. Это первое, как ты требовал, беспристрастнее, честное и откровенное замечание. Второе: слишком счастлива и безмятежна жизнь чукчей в твоих рассказах. Ты мне рассказывал о своей жизни – она сурова, нелегка, но по-своему прекрасна, а в рассказах единственные трудности – это борьба с природой, со штормами и пургой. Я просто не верю, что Советская власть утверждалась на Чукотке так безмятежно, легко, с анекдотическими недоразумениями, без больших трагедий, больших чувств…

– Ты считаешь, что книга не удалась? – упавшим голосом спросил Ринтын.

– Я этого не сказала,– ответила Маша, недовольная тем, что ее прервали.– Там, где ты затрагиваешь настоящие жизненные вопросы, у тебя появляется все – и настоящее мастерство и даже блеск. Когда я читала твою книгу, я еще раз убеждалась, что настоящее произведение может получиться, только если писатель касается большой правды, которой болеют все люди.

Самое обидное было то, что Маша говорила о вещах, над которыми и Ринтын не раз задумывался. Но он угонял эти мысли куда-то в глубь себя, а порой и отмахивался от них, как от назойливых мух. А теперь слушал и пытался подавить нарастающее чувство раздражения и обиды.

– Дорогой мой,– продолжала Маша,– я все это говорю тебе на будущее и горжусь, что я твоя жена и могу сказать тебе то, что люди не всегда решаются говорить в глаза.

Ринтын не знал, обижаться ему на нее или благодарить. Маша первая подошла и поцеловала его.

– Обиделся, льдышка? – спросила она.

– Как сказать…– признался Ринтын.

– А ты не горюй,– подбодрила Маша.– Это твоя первая книга. Может быть, ее надо было написать именно так, а не иначе. И наверно, ее даже будут хвалить. А у тебя еще все впереди. Ты встал только у подножия – перед тобой еще далекий и трудный путь на вершину. Надеюсь, у тебя хватит сил при всех похвалах улыбнуться и сказать про себя: “Погодите, люди, ведь мне еще подниматься и подниматься…”

– Спасибо тебе,– тихо сказал Ринтын и поцеловал Машу в щеку.

Когда Ринтыну надо было о чем-то поразмыслить, его всегда тянуло к воде. В Улаке это был берег Ледовитого океана, в Въэне – Анадырский лиман, в Ленинграде – Нева, а здесь – пожарный водоем, на берегу которого лежал большой шершавый теплый валун. Ринтын сел на него и, глядя на зеленоватую от утонувшей травы воду, размышлял над тем, что сказала Маша.

Вечером приехал Вася Кайон. Он обещал приехать еще вчера, но что-то его задержало. Он выглядел каким-то виноватым, его новый темно-синий костюм помят, а поля зеленой велюровой шляпы печально опустились.

– Что с тобой, Кайон? – обеспокоенно спросил Ринтын.

– В милиции был,– признался Кайон.

– Как тебя угораздило?

– Поехали мы на Финляндский вокзал с Рогатым Алачевым,– принялся рассказывать Кайон.– Посмотрели на часы – еще рано, можно зайти в ресторан и обмыть диплом. Правда, обмывать начали еще раньше, в “академичке”. Посидели в ресторане, сильно набрались, вышли к поезду, а он уже ушел. Следующий через два часа. Что делать? Единственный выход вернуться в ресторан. Посидели и пропустили еще один поезд. И так до позднего вечера. Потом я говорю Алачеву: “Хватит! Мне пора. Ждет меня Ринтын на даче…” Хотел он со мной поехать, но уж очень пьяный был, еще хуже, чем я. Посадил я его на такси, отправил в общежитие, а сам пошел на платформу. Все было на месте – и поезд и паровоз. Немного смутил меня проводник – уж очень чистый и приятный на вид, да, думаю, спьяну он мне таким кажется. Он даже вроде честь мне отдал. Помахал я ему в ответ и прошел в вагон. Что такое? Отдельные купе, ковровая дорожка на полу. Но раздумывать не стал – какие размышления у пьяного? Открыл одну дверь, ввалился и сразу на койку – белую, мягкую, чистую… Моментально заснул. Разбудили ночью. Вежливо постучали, вошли. Гляжу – пограничники. Зажгли свет в купе и потребовали паспорт. Я, еще когда проснулся от стука, сообразил, что попал куда-то не туда, но куда? Они паспорт спрашивают, а я все еще ни о чем не догадываюсь. Лейтенант поглядел на мой паспорт и требует: “Заграничный паспорт прошу”.– “Нету у меня никакого заграничного паспорта. Если хотите,– говорю,– могу диплом об окончании университета показать”. Оказывается, я сел в поезд “Ленинград – Хельсинки”! А пограничники вошли в Выборге. Ну конечно, меня быстро выволокли на станцию. Позвонили старшему, приехал майор, посмотрел документы, расспросил и велел отпустить. Я уже обрадовался, что легко отделался, но железнодорожное начальство составило протокол и потребовало уплатить штраф за безбилетный проезд на поезде дальнего следования. Триста рублей! Пришлось отдать, что делать? – Кайон развел руками и виновато улыбнулся.– А начальник станции дал расписку в получении денег и стал утешать, что, мол, счастливо отделался, могли пришить дело за попытку перехода государственной границы.