Радио Судьбы - Сафонов Дмитрий Геннадьевич - Страница 87

Потом он снова вышел на улицу и припустил рысцой вверх по центральной, к дороге на Ферзиково. Дома мрачно пялились на него пустыми глазницами окон. Он несколько раз останавливался, замирал и прислушивался. И не слышал ни звука. Тишина. Мрачная непроницаемая тишина накрыла Бронцы словно толстым ватным одеялом.

У последнего двухэтажного дома он не удержался – перемахнул через низкий заборчик, встал на узкий карниз и заглянул в окно.

– О черт... – Он спрыгнул с карниза и помотал головой.

Может быть, в другое время он подумал бы, что у него началась белая горячка, но тогда она началась с того момента, как к переезду подъехал милицейский уазик. Тогда и козел тоже – видение.

Нет, это было что-то другое. Похуже белой горячки, потому что лечить его, похоже, никто не собирался. А вот пристрелить под горячую руку – очень даже запросто.

– Вероятность этого события – девяносто девять и девять десятых процента... – задумчиво сказал он. – Безрадостная перспектива.

Правда, кое-что настораживало. Почему над деревней никто не летает? Что, на уазике приехать успели, а вертолет застрял где-то в пробке? Ведь, по логике вещей, в небо должны были поднять вертолет. И, может, даже не один.

Он приложил ладонь ко лбу и, медленно поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, осмотрел небо. Голубое прозрачное небо, нигде – ни облачка, солнце, как ему и положено быть, в зените...

– Нелетная погода, – объявил комбат и пожал плечами. В самом деле, что тут скажешь?

Идиотство какое-то... Всюду кровь, но нигде ни одной гильзы, даже порохом не пахнет, провода перерезаны, но менты уже обо всем знают. Все обо всем знают, но почему-то не торопятся.

На мгновение промелькнула дурацкая мысль: что, если они специально дожидались, когда он сюда придет? Чтобы повязать его на месте преступления?

– Тогда я войду в историю как выдающийся маньяк современности: голыми руками перерезал всю деревню. Сколько мне за это дадут? Лет восемьсот строгого режима? Это еще ничего. А если пожизненное? – Он по-прежнему говорил про себя, но вслух, стойкая привычка, выработавшаяся за годы одиночества.

Он постоял на перекрестке: налево дорога уходила в Ферзиково, направо – в сторону Оки. Он пошел направо.

– Реки – водные артерии России, – непонятно зачем сказал он, еще раз оглянулся и побежал.

Дорога перевалила через небольшой пригорок и пошла вниз, бежать было легко и приятно.

Когда он был уже на середине пути, в правый кед попал камешек.

– Батальон, стой! – скомандовал Ластычев. – Пять минут– перемотать портянки, да поживее! Увижу, кто-нибудь пьет из фляжки – голову откручу!

Он нагнулся и вытряхнул камешек.

– Приготовиться к бегу! – согнул руки в локтях. – Арш! – и побежал дальше.

Слева промелькнула белая будка – вход в заброшенный бункер. Ластычев машинально отметил, что дверь открыта, но не придал этому значения. Решил не заглядывать – вряд ли его сегодня можно было хоть чем-нибудь еще удивить.

То оке время. Заброшенный бункер.

Постепенно Ваня пришел в себя. Слезы высохли, но глаза щипало, и дышать приходилось через рот: разбитый да еще и распухший нос не пропускал воздуха.

За дверью было тихо – ни звука.

– Папа! – позвал он, но ответа не дождался.

Пора было действовать.

Ваня быстро отыскал нишу, в которой стоял странный ящик с круглыми ручками.

«Передатчик», – всплыло в голове новое слово. Собственно, оно не было новым, Ваня слышал его и раньше, но никогда не произносил.

«Наверное, потому, что я раньше никогда его не видел», – подумал он и пошел к нише.

В темноте он запнулся о что-то мягкое... Что-то мягкое и... рыхлое, будто куль с мукой. Ваня нагнулся и ПОСВЕТИЛ руками перед собой. Он быстро к этому привык. Казалось, что другого способа ходить в темноте, кроме как видеть с закрытыми глазами и светить собственными руками, не существует. Казалось, так и должно быть – по крайней мере, он уже перестал удивляться.

Перед ним лежало тело. Мертвое тело. Труп.

Никогда в жизни Ваня не видел трупов и потому сразу не сообразил, бояться ему или нет.

Труп дядьки, лежавший на полу, был безобразен. У него не было одного глаза, да и весь он выглядел так, словно его кто-то ВЫЖАЛ. Тело казалось сморщенным, кожа на лице обвисла, губы глубоко запали в рот, так, что зубов не было видно.

Ваня тяжело задышал, и в животе у него стало нехорошо. Это неприятное чувство – будто кто-то внутри трогает его руками, сжимает и давит – поднималось все выше и выше... Это чувство было ему знакомо.

Однажды ему уже было плохо – когда он переел тортиков на Сержиков день рождения. Тогда его рвало, и с тех пор тошнота стала самым сильным его страхом. Он ее очень боялся, боялся, что внутренности вывернутся наизнанку, что сам он задохнется, потому что, когда его рвало, из глаз и носа текли слезы, и дышать становилось нечем.

Рвота... Это было ужасно. Он выпрямился и задышал – часто-часто, как дышит собака в жару. Он сам не сознавал, что это отвратительное ощущение (того, что его сейчас вырвет) помогло ему, отодвинуло на задний план другие мысли: о трупе, лежавшем у его ног, и папе, притаившемся за дверью.

«Нет, пожалуйста, нет... Не надо. Я... я больше не буду», – повторял он про себя, хотя и не знал, чего именно он не будет.

Тошнота будто услышала его: она стала потихоньку... успокаиваться. Ваня сглотнул, потом еще и еще раз, так сильно, что хрустело в ушах. Но это помогло: мерзкий комок, подступивший к горлу, укатился внутрь и замер где-то внизу.

И это обрадовало его. ОТВЛЕКЛО, как говорили взрослые, особенно часто – мама. «Я хочу отвлечься», – говорила она, включая телевизор или читая детектив в мягкой обложке.

Он отвлекся, но ненадолго. Мысль о том, что он должен сделать, быстро вернулась.

Ваня обошел тело, стараясь на него не смотреть, и приблизился к передатчику.

Он видел передатчик так ясно, как видел бы его при свете лампочки, но глаза круглых шкал оставались пустыми. Безжизненными. СИЯНИЕ не отражалось в них.

«Это потому что я вижу сияние не глазами, а как бы... головой. Оно у меня в голове», – догадался Ваня и почувствовал гордость от того, что он может догадываться. Думать.

Нет, конечно, он и раньше мог думать, но как-то по-другому. По-детски, что ли? А теперь он думал... Да ладно, чего уж там скромничать – почти как Сержик. Вот так!

Он думал почти как Сержик, и что-то подсказывало ему, что он должен поступить с передатчиком точно так же, как поступил с папиным телефоном – разбить, раздавить, растоптать.

Ваня поднял ногу и пнул ненавистный ящик изо всех сил. Внутри ящика что-то звякнуло, но с виду он остался невре димым. Ваня пнул еще раз, но снова – без толку.

Наверное, дело было в том, что этот ящик был, в отличие от телефона, не пластмассовым, а железным. Он был прочнее, и потому – Ваня понимал это – опаснее. Поэтому его и требовалось уничтожить.

Ваня решил действовать по-другому. Он ухватился за ручки– два блестящих металлических прута по бокам – и потянул. Если ему удастся вывернуть этот ящик из ниши и бросить его на пол... тогда, быть может, дело пойдет на лад. Бить сверху ногой гораздо легче.

Позади ящика что-то хрустнуло, передатчик шевельнулся и немного сдвинулся, но... Он не хотел вылезать из своего гнезда.

Палка... Если бы здесь была какая-нибудь палка или тяжелый камень...

Ваня медленно обошел комнату, но ничего не увидел.

Оставался один выход. Очень неприятный, но единственный.

«Автомат». На шее у мертвого дядьки был автомат. Ване совсем не хотелось снова приближаться к ТРУПУ, но... Разве у него был выбор?

Правда, он никогда не стрелял из автомата...

Внезапно до него дошло... Дошло с пугающей ясностью одно соображение... Эта оболочка, которая неожиданно прорвалась и выпустила его в окружающий мир. Это новое чувство свободы. Оно было не только радостным, оно немного пугало.

В этом новом, таком интересном и чарующем мире было столько вещей, которых он никогда в жизни не делал! Например, ой никогда не переходил дорогу один, он никогда не зажигал на кухне газ, он даже никогда не КУРИЛ, хотя Сержик один раз пробовал курить с мальчишками за гаражами.