Лунная радуга. Чердак Вселенной. Акванавты - Павлов Сергей Иванович - Страница 88

— Я знал Асеева, — сказал Андрей.

— Кого еще ты знал из погибших на Обероне? Напомню их имена: Мстислав Бакулин, Аб Накаяма, Леонид Михайлов, Рамон Джанелла и командир группы десантников Юс Элдер.

— Никого. Я был еще желторотым курсантом.

— А тех, кто вырвался из оберонской западни?

— Видишь ли… — Андрей почувствовал себя неловко. — Весть о гибели Асеева так меня…

— Понимаю. Ну хорошо, Аганна ты теперь знаешь. Тимура Кизимова? Дэвида Нортона? Эдуарда Йонге? Жана Лорэ?

— Жан Лорэ… Такого не помню. Остальных знаю. Да и кто их не знает — известные космодесантники.

— После событий на Обероне Лорэ сразу вышел в отставку, — пояснил Аверьян. — Кстати, Нортон, Йонге, Кизимов тоже проявили нервозность и пытались выйти в отставку досрочно. Однако притихли, как только УОКС перевел их из Дальнего Внеземелья в десантный отряд на Меркурии. Что им мешало работать в системах внешних планет — остается неясным. Аганн повел себя по–другому. Дальнее Внеземелье его не пугает. Скорее наоборот…

— Но Кизимов, Нортон, Йонге теперь, я слышал, отставники?

— Теперь — да. Внешне у них все выглядит благополучно: ветераны Внеземелья на заслуженном отдыхе. Живут себе уединенно и тихо. Нортон и Йонге в Америке, Лорэ в Европе, Кизимов в Азии. Лишь Аганн почему–то обосновался в системе Сатурна, возле Япета…

— Дался тебе Аганн! Ну, скажем, характер у него не такой, как у прочих.

— Ну, скажем, характеры у них у всех разные, — не то возразил, не то согласился Копаев. — Но вот странность: все пятеро обладают общей чертой. Нелюдимостью.

— Иными словами, в МУКБОПе считают, что нелюдимость пятерки — внеземное “приобретение”. Но об этом я уже догадался.

— А как насчет догадки о том, что до катастрофы на Обероне никто из них не отличался склонностью к отчуждению?

— А чего вы хотели? — осведомился Андрей. — Чтобы у них после драмы на Обероне все оставалось по–прежнему?

— Тяжелый вопрос. Но как минимум мы не могли не хотеть, чтобы каждая персона из этой экзотической пятерки оставалась человеком.

— Как минимум?

— Да. Они не люди, Андрей.

— Что?..

— Не люди, — подчеркнуто внятно сказал Аверьян. — И в этом все дело. — Он с грохотом отпустил поручень трапа, вспрыгнул на парапет и зашагал туда, где были портфель и одежда.

Машинально поймав на лету падающие очки, Андрей постоял, пытаясь определить свое отношение к словам Аверьяна. Разумеется, он сознавал, что по логике этих мгновений непременно должен быть ошарашен, ошеломлен или хотя бы растерян. Но ничего такого не чувствовал. Ничего, кроме своей беспомощности. Как на развилке дорог в незнакомой степи. Он не мог заставить себя усомниться в человеческом естестве Аганна. Однако считать Копаева идиотом тоже вроде бы глупо. Во всяком случае, сложно. Пришлось бы менять давно устоявшийся взгляд на МУКБОП… Повесив очки на прежнее место, Андрей стал смотреть, как представитель МУКБОПа надевает желтые брюки.

Копаев вернулся, и Андрей очень близко увидел зрачки его серых внимательных глаз. Копаев стоял и смотрел собеседнику прямо в глаза. Портфель в руке, черный свитер на загорелом плече — как пляжное полотенце.

— Ну, — пробормотал Андрей, — чего уставился?

— Да так… Мне показалось, я потряс тебя информационным ударом.

— Изучаешь, в глубоком ли я нокдауне. Счет открыть не забыл?

— Беру реванш за проигрыш тебе в финале. — Аверьян кивнул в сторону аэрария. — Пойдем туда, я должен кое–что показать. Здесь слишком светло.

Уже на ходу он доверительно сообщил:

— Каждая особь из этой пятерки нелюдей все еще сохраняет в себе ряд истинно человеческих качеств. Причем не только на словах. Кое–какие поступки и… В общем, в нашей системе понятию “нелюдь” мы пока предпочитаем кодовое название “экзот”.

Андрей почувствовал облегчение.

ПРИНЦ НА ГОРОШИНЕ

В аэрарии Копаев огляделся и молча направился в гардеробный павильон.

Андрей задвинул за собой бамбуковую дверь и увидел, что Копаев разглядывает штатив с одеждой.

— Это моя, — пояснил Андрей.

— Догадываюсь, — проворковал Копаев. Задрал голову кверху — на лице отпечаталась тень потолочной решетки. Весь он был исполосован тенями, как зебра. — А где тут… управление голосом? Никак не привыкну.

“Продолжаем дурака валять”, — подумал Андрей. Отдал приказ автомату:

— Сорок–пятнадцать, верхние светофильтры.

Решетка потемнела — все в павильоне окуталось в изумрудный цвет. Видный сквозь жалюзи блеск воды почему–то казался теперь с розоватым оттенком. Андрей сел на жесткий диван, посмотрел на портфель в руке интенсивно позеленевшего Аверьяна, добавил:

— Стол.

Представитель МУКБОПа, наблюдая, как из–под настила вырастает пластиковый бутон и разворачивается блином столешницы, одобрительно проворковал себе под нос: “Ну что за прелесть эта подпольная мебель!” — сел и, покопавшись в портфеле, выложил на стол коробку фотоблинкстера. Хотел открыть, но Андрей остановил его руку:

— Погоди. Все же… кто они? Нелюди? Или экзоты?

— Названий я тебе сколько хочешь…

— Не наводи тень на плетень, говори прямо.

— Жаждешь подробностей?.. Это сложно.

— Ничего. Я постараюсь понять.

— Хорошо, постарайся. Тем более что даже там, в спецотделах МУКБОПа, многого про экзотов не понимают.

Андрей смотрел на Копаева. Тот медлил, что–то соображая.

— Видишь ли… Сотрудникам Западного филиала удалось скопировать необычайно важный документ — дневниковые записи бывшего десантника — “оберонца” Дэвида Нортона. Документ заставил нас сделать два, казалось бы, взаимоисключающих вывода. Первый — успокоительного свойства…

— А именно? — быстро спросил Андрей.

— О нем я упоминал. Это насчет истинно человеческих качеств. Анализ рукописи… да и поступков Нортона объективно свидетельствует: сознание и нравственные критерии бывшего “оберонца” не выходят далеко за пределы общечеловеческих норм. А что касается второго вывода… Знаешь, мы до сих пор разводим руками в полном ошеломлении. После событий на Обероне природная сущность Нортона разительно изменилась. Она не адекватна биологической сущности землян.

— Так… В чем это выражается?

— В том, во–первых, что физиология Нортона, похоже, базируется на энергетике небиологического происхождения. Его организм способен аккумулировать энергию каким–то иным путем, не свойственным человеческому организму. Во–вторых, не только аккумулировать, но и очень эффективно расходовать. Эффекты “расхода” весьма экзотичны, и зачастую их специфика самому Нортону непонятна и неподконтрольна. Чаще всего он просто не понимает, что именно с ним происходит. Причуды своей физиологии… точнее сказать, квазифизиологии, бывший десантник переносит мучительно тяжело. Но больше всего он боится “мертвой тишины”. Что кодирует Нортон в своем дневнике словосочетанием “мертвая тишина”, мы не знаем. Впрочем, не все нам понятно и про особенности, которые открытым текстом…

— Какие особенности?

— Буквально нечеловеческие.

— А конкретнее?

— Конкретнее… Трудно, видишь ли, языком человеческим об особенностях нечеловеческих… Ну вот, вообрази себе на минуту, будто бы ты ни с того ни с сего вдруг стал способен подолгу не дышать, подолгу обходиться без сна, видеть в полной темноте — даже сквозь плотно сжатые веки. Способен слышать, видеть и обонять ультразвук, радиоволны, пульсацию незаметных для нормального человека электромагнитных полей, чувствовать их…

— Но это же сила! — вставил Андрей. — Это бы я с удовольствием…

— Не торопись, — возразил Аверьян. — Нечеловеческая сверхчувствительность для человека удовольствие сомнительное. Запусти руки в кучу поваренной соли — что почувствуешь? Ничего особенного, верно? Нечувствительным к соли тебя делает твоя надежная сибирская кожа. А если кожа содрана в двух–трех местах? Пожалуй, взвоешь.

— Ладно, соль аналогии я уловил.

— Нет, всерьез попытайся представить себя в шкуре Нортона. Попробуй хотя бы мысленно окунуться в хаос недоступных нормальному человеку звуков, запахов, излучений всякого рода. В том числе — биоизлучений. Добавь сюда биоизлучения собственного тела и вообрази, что ты способен с болезненной остротой ощущать ток крови в своих артериях и работу желез… Во время магнитной бури ты испытываешь головокружение, теряешь ориентировку в пространстве, а во время грозы голова твоя просто раскалывается от дикой мигрени. Без особого для себя вреда ты можешь нырнуть едва ли не в кипяток, но стоит тебе поплавать в ледяной воде или сильно продрогнуть, как из всех пор твоей кожи начинает сочиться какая–то пакость — нечто вроде ртутно–блестящего пота. А бывают моменты, когда в твоем теле срабатывает какой–то совсем уж загадочный механизм, и ты, леденея от ужаса, вдруг теряешь свой физический вес. На Земле! Ни днем, ни ночью тебе не дает покоя неутолимая потребность в движении, в мышечной нагрузке. Поэтому усталость и сон, которые одолевают тебя только раз в трое–четверо суток, воспринимаешь как высшее благо… Нет, лично мне такая жизнь не доставила бы удовольствия.