Нежность к ревущему зверю - Бахвалов Александр - Страница 66

Ты готов был взять на себя втрое больше перенесенного старой матерью.

Ты сам избрал свою работу. Она не оставляет праздными ни руки, ни мозг, ни сердце. Случалось, тебе было по-настоящему трудно, но все, сделанное тобой за долгие годы, отзывается в твоей памяти радостью светлой и жизнетворной, как любовь.

У человека нельзя отнять вечность, он ею не обладает. Но ему дано великое счастье быть частицей бессмертия своего народа. И если когда-нибудь старая мать поклонится солдатскому званию твоего сына, – значит, жива Родина, жив и ты в своем сыне.

Ради тех, кто будет жить после тебя, ради них и оберегается этот мир силой и совестью таких же рабочих людей, как и ты, Алексей Лютров. В этом твое призвание.

Как за памятниками защитников земли твоей, прославленных и безымянных, – святая праведность сегодняшнего дня, так в буднях твоего труда – опора и напутствие будущему.

Все та же фотография Валерии на письменном столе. Но что в ней изменилось?

Отчего такими бездонными, полными таинственного смысла кажутся ее прищуренные глаза?

И откуда вдруг столько беспокойства из-за вот этого ее беззаботного выражения озорства на лице? И совсем уже непонятен порыв пожурить ее за легкомыслие…

Он так и не понял, что увидел в знакомых чертах ее лица иную прелесть – то, чего нельзя увидеть ни у кого; кроме матери твоего ребенка.

Из большой комнаты доносился размеренный стук старинных часов.

В то время как аварийная команда, выбравшись из вертолетов, спешно сооружала помосты над хлябью болота, чтобы до темна успеть добраться к обгоревшим останкам «С-224», Алексей Лютров сидел, навалившись на ремни катапультного кресла в носовой части фюзеляжа, еще в воздухе отброшенной взрывом на четверть километра от места падения машины. Заполняясь водой, шестиметровый обломок медленно погружался в топь небольшой мочажины, скрытой плотной и высокой чащобой ольхового кустарника.

Стояла оттепель с короткими, но частыми снегопадами. И ко времени обнаружения вертолетами дымящихся обломков снег старательно укрыл все длинное блестящее острие, превратив его в чужеродный полету неуклюжий холм, тускло желтеющий внутренней окраской на стороне излома.

Тяжелая стойка передней ноги определила положение кабины: кресло лишь слегка наклонилось вправо, как если бы самолет приземлился без правой тележки шасси. Голова Лютрова привалилась к плечу; из-за шлема, по его кромке у правого надбровья, пробивался ручеек крови, опадая частыми крупными каплями.

Очнувшись и приоткрыв глаза, он минуту разглядывал воду у ног, пытаясь восстановить в памяти все, что произошло с самолетом.

«Я сделал аварийное снижение до высоты захода на посадку… и тут дважды выпускал и убирал закрылки… Потом стал разгоняться и… зверский удар в спину… Почему вода?.. Машина развалилась, значит… значит?.. Что это значит? Закрылки не убрались и во время разгона… сначала отломилось крыло, потом рванули баки… Толчок в спину… А может, и не так?»

Он приподнял голову, потянулся руками в направлении пояса, где сходились пряжки ремней, но руки застыли на полпути… Злобная сила режущей боли хлыстом ударила в спину, пронизала пах и разом, как петлей, перехватила дыхание.

И опять руки повисли по сторонам кресла, голова привалилась к плечу, темный ручеек принялся пробивать новый след, капли падали на ткань высотного костюма и расползались вытянутым книзу пятном.

Несколько минут он оставался без движения, ожидая новый приступ смертных мучений. Лютров приподнял голову и прижался затылком к высокой спинке кресла.

Он глядел вверх, на падающий снег, мало-помалу укрывавший остроугольное сочленение двух плоских лобовых стекол кабины, и ждал.

Правый глаз стало заволакивать желтой пеленой. Он медленно поднял руку, провел пальцами по слипающемуся уголку век, вытянул руку на коленях и поглядел на окровавленные пальцы. Они были вспухшими и незнакомыми.

«Какая, она старая, моя рука», – подумал он, обнаружив вялую сеть морщин на ладони, разделенной глубокими складками. Он шевельнул пальцами, попытался сжать их вместе, но сил для этого не было. Пальцы разошлись и застыли лапой большой мертвой птицы.

«Старая птица», – повторил он, беззвучно шевеля губами, чувствуя на них ту же липкость, что и на глазу, но не стал вытирать. Он уже знал главное: тело его разбито так, что ему не выбраться из кабины. «Если умирать, то не все ли равно где…» Сковавшая спину и рвущая внутренности боль не проходила, не давала думать, и потому, наверно, память бессильно кружила неподалеку, рождая совсем ненужное. Когда боль становилась нестерпимой, он затаивал дыхание и старался повернуться так, чтобы освободить ей место, насытить ее, и был в отчаянии от невозможности сделать это.

Снег почти запорошил стекла, когда покрытый испариной Лютров почувствовал, что боль притупилась, словно набухла. Стало полегче дышать.

Не шевелясь, он глядел на падающий снег, чувствуя, как вместе с облегчением приходит неспокойное желание додумать что-то, и сделать это до тех пор, пока не иссякло падение белых хлопьев над ним, словно между ударами его сердца и падающими снежинками существовала связь движения и покоя, жизни и небытия.

«Валерия!»

Он вспомнил наконец, что нужно, и сжал веки, противясь быстрой на слезы, расслабляющей жалости к себе.

«Больно… В поисковой команде есть врач, а у нее всякие болеутоляющие жидкости… С их помощью я бы все как следует вспомнил…»

Кабина качнулась, острие вздыбилось. Видимо, не выдерживала травяная ткань болота.

Заплескалась, перетекая, вода под ногами. В колени ткнулась ручка управления. Лютров прикоснулся к пластиковому окончанию ручки и почувствовал, как безжизненно легко она подалась.

Он еще держал ее, когда новая давящая боль удушающе стиснула сердце… Он замер, точно прислушиваясь к чему-то. Рука соскользнула в воду… Самым последним, что пришло ему в голову, было и самым простым.

«Удобная рукоять… Но не удобней тех, что были на старых истребителях».

…Ночью блуждавший где-то мороз вернулся. Черную глубину над землей унизало звездами. На краю небесной чаши повис призрачно-хрупкий месяц, но вскоре скрылся, устыдившись своего уродства.

Распухшая кисть руки Лютрова по запястье вмерзла в лед, а часы на черном ремешке все шли и шли, без счета отсекая секунды, будто знали, что их бесконечно много у времени.

На рассвете его отыскала собака местного егеря – старая черная лайка с белым пятном на груди.

Она стояла на задних лапах, скользила передними по стеклам полузатопленной кабины и то неистово выла, то принималась лаять, запрокидывая печальную заиндевевшую морду.

На лай, как на зов, бежал Извольский, оставшийся ночевать у костра вместе с поисковой бригадой.

Он бежал, задыхаясь, проваливаясь на неокрепшей под глубоким снегом ледяной кромке, падал, нелепо взмахивая руками, поднимался и снова бежал…