Писатели Востока — лауреаты Нобелевской премии - Серебряный Сергей Дмитриевич - Страница 58

Эстетическая красота, зарождающаяся в человеческих чувствах, по всей видимости, не способна устаревать, хотя в самой литературе, как и в искусстве вообще, существует мода, которая может из года в год изменяться, причем критерии оценки, как и различия в моде, часто определяются принципом: хорошо только то, что ново и более современно. Так повсюду проявляет себя действующий механизм рынка, причем книжный рынок не является в этом отношении исключением. Но если авторские эстетические оценки станут определяться лишь рыночной конъюнктурой, это будет равносильно самоубийству литературы, тем более, когда речь идет о нынешнем обществе, получившем название «потребительского». Полагаю, что в данном случае литература как раз и должна оставаться «холодной».

Десять лет назад, когда я закончил свой роман «Чудотворные горы», на который потратил семь лет жизни, я написал небольшую статью, обратив внимание на литературу именно такого типа. Я писал: «Литература не имеет никакого отношения к политике, она не более чем внутреннее дело индивидуума. Его наблюдения, воспоминания, анализ жизненного опыта, размышления о разнообразных впечатлениях и попытки выразить состояние собственной души — все это демонстрирует, какое удовлетворение приносит ему сам процесс мышления.

Так называемый писатель — всего лишь обычный человек, умеющий говорить сам с собой и способный писать, причем посторонние люди его могут не слушать, могут не читать. Писатель вовсе не герой, выступающий от имени народа, и не надо делать из него идола, и уж тем более нельзя называть писателя преступником или врагом народа. Трудности, которые встают на пути автора и его произведения, объясняются лишь одним — кому-то это очень нужно, когда власть хочет создать образ врага, пытаясь тем самым отвлечь внимание масс, жертвой в первую очередь становится писатель. Самое печальное то, что порой и сам писатель в помутнении разума считает за великую честь выполнять роль такой жертвы.

В действительности отношения между писателем и читателем представляют собой некий духовный обмен мнениями. Автору и читателю не обязательно встречаться или общаться друг с другом, они связаны лишь посредством литературного произведения. Литература — это та неустранимая форма человеческой деятельности, в которую вполне сознательно и по своей охоте вовлечены обе стороны, то есть читатель и автор. Вот почему литература не несет каких-то особых обязательств перед широкими массами.

Литературу, способную реализовать свою истинную сущность, вполне можно назвать, „холодной литературой“. Она продолжает жить именно потому, что человечество, помимо удовлетворения своих материальных потребностей, стремится еще и к чисто духовной деятельности. Понятно, что такая литература родилась не сегодня, и появилась она главным образом потому, что возникла необходимость противостоять давлению со стороны политических и определенных общественных сил. В настоящее время ей приходится противодействовать распространяющимся все шире и шире нормам и морали потребительского общества и всевластию рыночных ценностей. Но чтобы выжить, ей надо прежде всего уметь выдержать свое одиночество.

Совершенно ясно: если писатель будет заниматься лишь своим писательским трудом, его жизнь окажется очень нелегкой; помимо писательской деятельности, он будет вынужден искать какие-то другие средства к существованию. Из этого следует, что создание такого рода литературы можно считать некоей роскошью, удовлетворением исключительно духовных потребностей. Если произведения „холодной литературы“ появляются на свет и распространяются в мире, то это происходит исключительно благодаря усилиям самого автора или его друзей. Примером могут служить Цао Сюэцинь и Кафка. При жизни авторов их произведения даже не были опубликованы, а потому писатели эти никак не могли породить какие-то литературные движения, стать для современников яркими звездами. Такие писатели живут на периферии общества, забившись в щели, целиком погрузившись в духовную деятельность, получая от нее удовольствие, но нисколько при этом не надеясь на вознаграждение, то есть не помышляя об общественном признании.

„Холодная литература“ — литература бегства, в коем она обретает жизнь и духовные силы, не давая обществу себя задушить. Если нация не принимает литературу, отрицающую выгоду и пользу, то это не только беда для писателей, это есть и трагедия самой нации».

Я счастлив, что удостоился большой чести — награды Шведской Королевской академии. Я получил ее благодаря своим друзьям в разных частях света, которые на протяжении многих лет, не думая о вознаграждении, не считаясь с трудностями, переводили, издавали, ставили на сцене мои произведения. Я хочу всем им выразить глубокую признательность, хотя и не могу всех поименно перечислить, поскольку этот список оказался бы слишком длинным.

Я должен также выразить благодарность Франции, которая приняла меня. В этой стране, прославившейся своими литературой и искусством, я обрел условия для свободного творчества, нашел читателей и зрителей. Я счастлив, что уже не так одинок, хотя то, чем я занимаюсь, то есть сочинительство — дело очень личное и индивидуальное.

Еще я должен сказать, что жизнь — это вовсе не торжественный праздник, а земля наша в целом не похожа на мирную Швецию, где не было войн вот уже сто восемьдесят лет. Вовсе не факт, что грядущему веку удастся избежать недугов только потому, что в прошлом столетии уже пережито множество катастроф. Человеческая память не передается по наследству подобно биологическому гену, а человечество, хоть и наделено разумом, но не настолько мудро, чтобы использовать во благо опыт прошлого. Более того, человеческий ум способен порождать такие чудовища, которые могут угрожать самому существованию людей.

Человечество не обязательно должно двигаться от одной ступеньки прогресса к другой, а цивилизация — я здесь вынужден сказать именно об истории человеческой цивилизации — не есть лишь поступательное и непрерывное движение вперед. Достаточно вспомнить застой развития в Европе в Средние века, хаос и разруху на азиатском континенте в Новое время и, наконец, две мировые войны в XX веке! Способы умерщвления людей за это время также приобрели еще бо́льшую изощренность, между тем, как само человечество с развитием научно-технического прогресса отнюдь не стало более цивилизованным. Некоторым фактам истории человечества невозможно найти объяснение лишь с помощью науки, равно как нельзя воспроизвести их, руководствуясь какими-то историческими концепциями, воздвигнутыми на основе иллюзорной диалектики. На протяжении целого века, и даже более того, некоторые утопии оборачивались лихорадочной активностью, но в настоящее время и от нее, и от духа непрестанной революционности не осталось и следа. В результате горечь ощущают и те, кому, по счастью, удалось выжить. Или это не так?

Отрицание отрицания не обязательно приводит к утверждению, а революция не всегда означает созидание. Утопическое представление о новом мире предполагает устранение мира старого. Подобная теория социальной революции навязывается и литературе, тем самым и этот заповедный сад творчества становится ареной борьбы: ниспровергнуть предшественников, растоптать культурные традиции и начать все с нуля — хорошо лишь то, что ново. Таким образом, история литературы интерпретируется как непрерывные скачки и катастрофы.

В реальности писатель не в силах исполнять роль Творца, как не может он и вырасти в собственных глазах до фигуры Христа; посягнув на такое в помрачении рассудка, безумец станет воспринимать внешний мир как химеру и адское узилище, в коем невозможно существовать. Если авторское «я» потеряет над собою контроль, мир превратится в настоящую преисподнюю для остальных людей. Разве не так? Мало того, что сам человек приносит себя в жертву во имя грядущего, но вслед за ним такими же жертвами становятся и другие.

Впрочем, не стоит спешить и делать скоропалительные выводы относительно истории XX в. Если попытаться втиснуть ее в рамки какой-то идеологии, то можно считать, что она написана напрасно, и потомкам, вероятно, придется переписывать ее заново.