За Маркса - Альтюссер Луи - Страница 56

Тем не менее следует сделать еще один шаг и спросить себя, что происходит с идеологией в обществе, где классы исчезли. То, что уже было сказано, позволяет дать ответ на этот вопрос. Если бы социальная функция идеологии исчерпывалась функцией мифа (подобного «красивой лжи» Платона или современным техникам влияния на общественное мнение), который господствующий класс, для того чтобы ввести в заблуждение эксплуатируемых, цинично фабрикует и манипулирует, сам при этом оставаясь вне его, — тогда идеология исчезла бы вместе с классами. Но как мы видели, даже в классовом обществе идеология оказывает влияние и на сам господствующий класс, внося свой вклад в его формирование, преобразуя его установки таким образом, чтобы адаптировать его к реальным условиям его существования (примером здесь может служить юридическая свобода); отсюда с очевидностью следует, что в идеологии (как системе представлений, характерных для масс) нуждается любое общество, которое формирует и преобразует своих членов таким образом, чтобы они могли соответствовать требованиям, диктуемым условиями их существования. Если история, как утверждал Маркс, есть непрерывное преобразование условий человеческого существования, то для того, чтобы адаптировать себя к этим условиям, люди тоже должны подвергаться непрерывным преобразованиям; и если эта «адаптация» не может быть отдана на волю случая, но должна постоянно присваиваться, контролироваться и направляться, то именно в идеологии это требование выражается, этот разрыв оценивается, это противоречие переживается, а его разрешение «осуществляется». Именно в идеологии бесклассовое общество переживает как адекватность, так и неадекватность своего отношения к миру, в ней и посредством нее оно преобразует «сознание» людей, т. е. их установки и их поведение, таким образом, чтобы они были способны выполнять встающие перед ними задачи и соответствовать условиям своего существования.

В классовом обществе идеология является передаточным механизмом (relais) и средой, в которой отношение людей к условиям их существования формируется в интересах господствующего класса. В бесклассовом обществе идеология является передаточным механизмом, посредством которого, и средой, в которой отношение людей к условиям их существования формируется и переживается в интересах всех.

V

Теперь мы можем вернуться к теме социалистического гуманизма, чтобы объяснить тот теоретический разрыв между научным (социализм) и идеологическим (гуманизм) терминами, на который мы указали.

В своих отношениях с существующими формами буржуазного или христианского гуманизма личности социалистический гуманизм личности раскрывает себя в качестве идеологии как раз в той игре слов, которая делает возможной эту встречу. Я далек от мысли, что мы имеем дело со встречей цинизма и наивности. В том случае, с которым мы имеем дело, игра слов всегда указывает на некую историческую реальность и в то же время на переживаемую двусмысленность, а также на желание преодолеть ее. Когда марксисты в своих отношениях с остальным миром делают акцент на социалистическом гуманизме личности, они просто проявляют свою волю к преодолению дистанции, отделяющей их от их возможных союзников, и предвосхищают события, оставляя на долю будущей истории заботу о наполнении старых слов новым содержанием.

Между тем важно именно это содержание. Поскольку, повторим это еще раз, темы марксистского гуманизма не предназначены для использования другими. Марксисты, которые их развивают, по необходимости делают это в первую очередь для самих себя, и лишь во вторую очередь для других. Мы знаем, с чем связаны эти новые явления: с новыми условиями, сложившимися в Советском Союзе, с окончанием периода диктатуры пролетариата, с переходом к коммунизму.

Именно здесь заключается решающий момент. И мой вопрос я бы поставил таким образом: чему в Советском Союзе соответствует столь широкое распространение (социалистического) гуманизма личности? В «Немецкой идеологии», говоря об идее человека и о гуманизме, Маркс замечает, что идея человеческой природы или сущности человека скрывает в себе двойное ценностное суждение, связанное с понятийной парой человеческое — нечеловеческое; он пишет: «… „нечеловеческое " — такой же продукт современных от — ношений, как и «человеческое»; это — их отрицательная сторона». Пара человеческое — нечеловеческое есть скрытый принцип всякого гуманизма, который, таким образом, есть лишь способ, которым люди переживают — переносят — разрешают это противоречие. Буржуазный гуманизм сделал человека принципом всякой теории. Эта лучезарная сущность была видимым тени бесчеловечности. Содержание человеческой сущности, этой на первый взгляд абсолютной сущности, указывало в этой затененной области на свое возмутительное происхождение. Человек разума и свободы обличал эгоистического и разорванного человека капиталистического общества. Имея в виду две формы пары человеческое — нечеловеческое, можно сказать, что буржуазия XVIII столетия переживала свои отношения к своим условиям существования в «либерально — рациональной» форме, в то время как радикальные немецкие интеллектуалы переживали их в «коммунитарной» форме; и каждый раз эти отношения переживались как отказ, как требование и как программа.

Как же обстоит дело с сегодняшним социалистическим гуманизмом? Он тоже — отказ и обличение: отказ от любой дискриминации, будь то расовой, политической, религиозной или иной. Отказ от любой экономической эксплуатации и политической зависимости. Отказ от войны. Этот отказ — не только гордое провозглашение победы, призыв и пример, обращенные ко внешнему миру, ко всем тем людям, которые живут при империализме и вынуждены терпеть его эксплуатацию и порождаемые им нищету, зависимость, дискриминацию и войны: он также и даже в первую очередь обращен к миру внутреннему, к самому Советскому Союзу. В социалистическом гуманизме личности Советский Союз фиксирует для себя окончание периода диктатуры пролетариата, но в то же время отвергает и осуждает его «злоупотребления», те заблуждения и «преступления», которые были для него характерны в период «культа личности». В своем внутреннем употреблении социалистический гуманизм затрагивает историческую реальность окончания диктатуры пролетариата и тех «злоупотреблений», которые были с ней связаны в СССм. Он затрагивает «двойную» реальность: не только реальность, преодоленную благодаря разумной необходимости развития производительных сил и социалистических производственных отношений (диктатура пролетариата), — но и ту реальность, в преодолении которой необходимости не было, эту новую форму «неразумного существования разума», эту частицу исторического «неразумия» и исторической «бесчеловечности», которые несет в себе прошлое СССР: террор, репрессии и догматизм — то есть как раз те поступки и преступления, преодоление которых еще отнюдь не закончено.

Но как раз это желание заставляет нас перейти от тени к свету, от бесчеловечного к человеческому. Коммунизм, к которому стремится Советский Союз, — это мир без экономической эксплуатации, без насилия, без дискриминации, — мир, открывающий перед советскими людьми бесконечное пространство прогресса, науки, культуры, хлеба и свободы, свободного развития, — мир, который может быть миром без теней и драм. Чем же тогда объясняется то, что акцент намеренно делается на человеке? Почему советские люди ощущают потребность в идее человека, т. е. в такой идее самих себя, которая помогает им жить в своей истории? Здесь трудно избавиться от мысли о существовании связи между необходимостью подготовить и осуществить важную историческую мутацию (переход к коммунизму, окончание диктатуры пролетариата, отмирание государственного аппарата, которое предполагает создание новых политических, экономических и культурных форм организации, соответствующих этому переходу) — и историческими условиями, в которых должен произойти этот переход. Очевидно, однако, что эти условия тоже несут на себе печать прошлого СССР и его трудностей — не только печать трудностей, обязанных своим появлением периоду «культа личности», но и более отдаленных трудностей, связанных с «построением социализма в одной отдельно взятой стране», более того, в стране, «отсталой» в экономическом и культурном отношениях. Среди этих «условий» прежде всего следует отметить «теоретические» условия, унаследованные от этого прошлого.