Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования - Коган Галина Фридмановна - Страница 196

196

У меня все черновые этого поэтического бреда, который сам по себе интересен, но сердца этих людей "фабричного отребья" — еще интереснее. Именно "всем можно верить", — всё способны перетолковать "во славу божью и славу России". И не забудьте, что ведь все обеспорточнились до последнего лохмотья!.. И последнее у них обобрала дама, нигилистка, перешедшая в ирвингизм и сотрудничествовавшая у Цитовича в "Береге"[1721]… Все это курьезно, тепло и вам к масти. Называется это "Кустарный пророк. — Религиозное движение в фабричной среде". Будет это просто, но цельно и тепло, и, кажется, может способствовать изменению взгляда на "воспламенимость безнравственного фабричного элемента". — Очерк объемом в 2-2 1/2 листа. Если нужно скоро, и если мне верите, то можете начинать, не ожидая конца, и в таком разе напишите, — я вам тотчас вышлю начало, а потом и конец. Суть дела вы теперь знаете: фабричные — те же русские люди, стоящие доверия, а не "элемент социализма". Эпиграф взят у Достоевского "можно верить"".

Через два дня — 11 февраля — Лесков продолжает:

"Ожидаю ответа и привета. Первую порцию (на один номер) дал переписывать. 14-го могу выслать. Называется так:

Фабричный пророк. очерк (из рассказов о трех праведниках)

(Эпигр<аф>) "Нашему народу можно верить, — он стоит доверия"

Ф. Достоевский [1722]

Отвечайте: все ли переписывать и присылать сразу, — или можно посылать по частям? Писано в вашем духе, как сапоги на заказ. Иного, более подходящего сюжета сейчас изобрести не могу. Рассказ о живом человеке, — с его согласия. Он старик, ткач.

Н. Лесков"

Дальнейшие письма Лескова к И. С. Аксакову посвящены той же теме.

13 февраля

"Я получил вчера ваше письмо от 11-го февраля[1723], но еще прежде его получения предпринял все, что вы пишете, и как вы думаете. Первая долька переписывается; студентка, занятая этим делом, принесет тетрадку завтра (14); вечером я прочту и еще раз поправлю, а 15 или много что 16-го пошлю вам заказным письмом. — Затем задержки не будет. Делил я, имея в виду все, о чем вы пишете, — т. е. возможную цельность эпизодов; интерес, заостряемый к концу каждого отрывка, и размер, сообразно месту в издании. Это все мы знаем в тонкость; но другое дело достоинство рассказа. Вы меня немножко смущаете большими ожиданиями "художественности"… Рассказ будет может быть жив, может быть интересен, — несомненно оригинален и правдив и представит такую группу честнейших чудаков из самого "отребья", что порою это даже невероятно, но все это развивается свитком, лентою, без апофеоза, даже без "кульминационной точки".

Любителям настоящего, не раскрашенного духа народного это может нравиться, потому что тут все в своем соку, и умность, и темнота, и главное, — вера неодолимая, и стремление непременно обнять и спасти "весь мир", без всякого о нем понимания. Пророк сам (ткач 60 лет) — это такая доброта и такой мечтатель, что подобного ему нельзя выдумать. Смирен без меры, но везде ведет себя с достоинством, у митрополита и у "генерала Мизенцова", в слава, и в поношении, в которое он впал, когда разорил "до шпенту" [1724] всю "братию", убедив их "обнищать до совершенства". И все это в 61-67 годах, когда о них думают, что они социалисты и вот-вот "пойдут грабить". А они только "поспешали изнищиться, раздавая имения своя, да освободится дух от стяжания"… И их-то вот не заметили ни народники, "ходебщики в народ", ни полиция… "Генерал Мизенцов", по крайней мере, хоть поговорил с ними, а Исидор и говорить не стал, а только "тонким гласом провещал: ступайте себе, — мне некогда". Пророк теперь уже очевидно в умственном ослаблении, но все-таки прекрасен душою, но с ним есть "друг и его молодший брат" Андрей Тимофеев, чернорабочий Казенного патронного завода, — это умница и энтузиаст веры. Оценки его "пророку" удивительны. Он весело вспоминает, как тот, их, "любя, всех изнищил", и сам подсмеивается, как они Христа ночью ждали в смертных рубашках, но потом вдруг одухотворяется и говорит:

— А за то жили-то, жили в какой чистоте! А он-то, он (т. е. пророк) — хрустальный старичок — сколь чист, сколь мужествен и преподобен!

Берет его обеими руками за уши ладонями, целует в темя и рекой разливается, плачет от восторга. А "хрустальный" допивает стаканчик чаю, оборачивает его вверх донышком, обсасывает сахарок и смиренно говорит:

— Я вострубил глас божий, а теперь — как угодно.

К довершению прелести и цельности его завели к ирвингианам в дом Шувалова и дама, сотрудница Цитовича, обобрала этого нищего, воспользовавшись тем, что его честности благочестивое купечество верит, она заставила его принести фаю на платье и потом от него скрылась… Никто на него не посягнул, — народ ему позволил себя изнищать, а эта с нищего суму сняла!.. Словом — эта кучка есть практический ответ на профетские [1725] вещания покойного Достоевского, и я думаю: не посвятить ли рассказ его памяти?.. Как вы думаете? Я предоставляю это вашему усмотрению и спорить и прекословить не буду. Если по-вашему это хорошо, — допишите: "посв. памяти Фед. М. Достоевского".

2 1/2 листов, я думаю, не будет, а будет около 2-х. Вторая долька великовата и делить ее неудобно, но если необходимо — разделите сами в корректуре. По напечатанному это виднее. "Списание" их собственной руки у меня. Это чернетка того, что они подали в III Отделение и митрополиту, желая "объявиться несопротивыми".

Н. Лесков"

17 февраля

"Посылаю вам первый кусок, — второй вышлю через 2-3 дня; а третий — через неделю. Если деления крупны, т. е. велики для вашего формата, то раздробите сами. Первый, впрочем, надо бы поместить как есть, чтобы была завязка. Второй будет этой же меры, но третий — маленький (одно "пришествие Христово"); четвертый и пятый тоже небольшие. Но, не зная, сколько влезает в ваши гранки, я не могу примениться и делю два по полулисту, и три — около 1/3 листа. — Посвящения Достоевскому не хочу. Столько толков и от таких истолкователей, что мне это решительно претит. Эпиграф и упоминание о нем в первых строках — это гораздо более относится к делу и гораздо целомудреннее. Вся эта историйка есть иллюстрация к его теориям.

Н. Л."

19 февраля

"Уважаемый Иван Сергеевич!

Позавчера я послал вам начало очерка, а сегодня спешу вдогонку просить вас о поправке в заглавии. Разговаривая с этими антиками, я услыхал от них слово, которое гораздо полнее и всестороннее, — вообще лучше выражает то, что должна представлять их религиозная эпопея: они обнищеванцы!.. Усердно вас прошу заглавную надпись "Фабричный пророк — из рассказов о трех праведниках" — зачеркнуть, а вместо этого поставить:

Обнищеванцы. религиозное движение в фабричной среде. (1861-1881 г.)

Эпиграф тот же.

Ваш слуга Н. Лесков

P. S. Продолжение через два дня".

22 февраля

"Я очень рад и счастлив, если мне удается угодить вам. Вещь это тихая, но верная, бытовая, не вымышленная и потому для вдумчивого читателя должна иметь интерес. Чудаки, но чудаки теплые и живые. Серьезное и детское у них так мешается, что не разберешь. Пусть другие разбирают, а мне впору записать. Происшествие — совершенно напоминающее нравы петровской эпохи, как видим в розыскных делах XVIII столетия, напр., у Есипова[1726], и между тем это было сейчас!..

вернуться

1721

О посещении Иваном Исаевичем заинтересовавшихся им членов петербургской "апостольской общины" ирвингиан и о неблаговидном поступке "апостольской сестры", сотрудницы "Берега", Лесков написал в XXV главе "Обнищеванцев".

вернуться

1722

Слова, взятые эпиграфом, Лесков или процитировал по памяти, или, вернее, изменил для большей выразительности.

Достоевский пишет в последнем выпуске "Дневника писателя" (январь 1881 г., глава первая):

"Да, нашему народу можно оказать доверие, ибо он достоин его" (XII. — 438).

вернуться

1723

Это письмо Аксакова к Лескову не дошло до нас.

вернуться

1724

Шпент — "шиш, пустышка, ничего" — калужское выражение (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. — Т. IV. — СПб.-М., 1909. — Стб. 1466).

вернуться

1725

профетские — пророческие (от франц. слова prophete — пророк).

вернуться

1726

Лесков имеет в виду труд Есипова Г. В. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и Тайной розыскных дел канцелярии. — СПб., 1861-1863.