Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования - Коган Галина Фридмановна - Страница 221

221

Рассматривая роман "Преступление и наказание" как "всестороннюю картину общества"[1977], Брандес выделяет на первый план его социально-критическое содержание. Он сочувственно отзывается о демократических симпатиях русского писателя, называя его "Уильберфорсом <…> париев"[1978]. Брандес, а вслед за ним и немецкие рецензенты романа, расценивают преступление, совершенное Раскольниковым, как общественную акцию. По мнению Брандеса, Раскольникова толкнули на убийство нищета и унизительное положение. Исходя из этого немецкие критики разрешают парадокс "благородного и самоотверженного человека, который стремится к добру, но творит зло"[1979]. Рейнгольд склонен рассматривать поступок Раскольникова как акт социальной справедливости и оправдать его тем, что тот стремился "помочь всем угнетенным, за счет которых паразитирует старая ростовщица"[1980]. В немецкой критике в целом приемлется точка зрения Брандеса, который считал, что преступление Раскольникова не уголовное дело, а политическое убийство (с той лишь разницей, что политические террористы, по мнению датского критика, были уверены в своей правоте и потому не знали колебаний)[1981].

Споры немецких критиков идут и вокруг "теории" Раскольникова. Некоторые, как, например, Цабель, истолковывают ее так: "исключительные личности вправе, преследуя добрую цель, переступить через закон"[1982]. Иные же не усматривают в ней "доброй цели" и отвергают ее как "порочную"[1983]. Мнения критиков расходятся и в попытках объяснить генезис "теории": одни указывают на ее социальные корни, другие, следуя за Брандесом, ищут ее обоснования в психологии Раскольникова, который часто "холоден и бесчувственен до бесчеловечности"[1984]. Однако в обоих случаях подход к проблеме натуралистический.

Говоря о Раскольникове, критики не обошли молчанием и столь очевидные противоречия его натуры, которые являются, по убеждению натуралистов, отличительной чертой современного человека. Брандес подчеркивает, что Раскольников "убил предрассудок", но "остался по сю сторону пропасти"[1985]. Раскольников совершил убийство, но, как отмечает Конради, "все его существо возмущается против этого поступка". Иными словами, обобщает писатель, герой Достоевского — "искаженная натура"[1986].

И здесь перед критикой встает вопрос: нравственна ли в конечном итоге эта "искаженная натура"? Ответ дается положительный. Внутренние терзания Раскольникова, его единоборство с самим собой реабилитируют его. Муки совести, единодушно считает критика, — высший критерий нравственности для современного человека. Раскольников наказан "все возрастающими муками от сознания собственной вины" (Рейнгольд)[1987]. Как полагает Блайбтрой, "Раскольников" — "это в первую очередь роман совести и только совести. Нигде мировая проблема, занимающая центральное место в судьбах человечества со времени Адама и Евы, всемогущая власть <…> бога, которого мы называем "совестью", не находила такого исчерпывающего решения, нигде, за исключением немногих произведений Байрона и Шекспира…"[1988]. Раскольников очищает себя нравственно не столько наказанием, сколько раскаянием, к которому ведет его, по мнению Генкеля, "сила чистой любви"[1989].

Оправдывает Раскольникова и Цабель:

"Чтобы нравственно возвысить своего героя, невзирая на его преступление, Достоевский поставил рядом с ним помещика Свидригайлова, низкого сладострастника и своекорыстного убийцу"[1990].

Однако эта реабилитация вовсе не означает, что немецкая критика стремится сделать из Раскольникова идеального героя. Она принимает его именно как "искаженную" натуру, как человека, индивидуализм которого находится в противоречии с его нравственным сознанием, как личность с "современной" психикой. В этом смысле отношение натуралистов к Раскольникову было двойственным. Натуралисты не идеализировали преступность: напротив, она была для них бесспорным социальным злом. Никто из немецких критиков не оправдывает Раскольникова как человека, совершившего убийство — безнравственный, аморальный поступок. С другой стороны, в немецком натурализме, выделявшем на первый план противоречивость и "разорванность" нового человека, бытовала точка зрения, что именно преступник наиболее полно воплощает современную личность. В преступлении человек как бы являет себя во всей своей полноте, во всей своей разноречивости, как бы выходит из рамок заурядного бытия. Один из вождей немецкого натурализма, Отто Брам, в статье, красноречиво озаглавленной "Поэзия и преступление", отчетливо выразил это мнение.

Возражая критикам, протестовавшим против того, что преступник стал едва ли не центральной фигурой в современной литературе, Брам пишет:

"Разве вся мировая литература от Эсхила до Достоевского не предпринимала одну попытку за другой, стремясь отыскать человека там, где через насильственный акт он выходит из состояния индивидуальной ограниченности?"

Перечисляя героев-преступников классической литературы, Брам ставит Раскольникова в один ряд с Эдипом, Макбетом и Карлом Моором. "Целая галерея преступников — достаточно, чтобы вызвать гнев у эстетствующих судей!"[1991] — завершает свое рассуждение критик. Не случайно видный философ немецкой психологической школы И. Фолькельт вспоминает о Раскольникове в своей известной книге "Эстетика трагического". "Трагическое, — сказано у Фолькельта, — кроется главным образом в безмерных притязаниях индивида…" Эти притязания расцениваются как вина, а она увязывается с "обособленностью" человека, с его одиночеством[1992]. К таким трагическим героям немецкий эстетик наряду с Фаустом (первой части трагедии Гете). Манфредом, Каином и К. Моором причисляет и Раскольникова.

В своем понимании трагического писатель-натуралист Карл Гауптман также исходит из "теории вины и возмездия, искупления". Правда, трагическую вину он ищет не в "противозаконном или безнравственном поступке", а в темпераменте человека, в непреодолимой силе инстинкта или же в человеческих слабостях. Так, приводя в пример Мармеладова из "Преступления и наказания", он видит трагизм в борьбе "истинно доброго начала" в человеке с его несостоятельностью, проявляющеюся в его слабостях и наследственных пороках. Другими словами, К. Гауптман трактует трагическое в биологическом аспекте[1993].

В своем подходе к Достоевскому К. Гауптман не был одинок. И другие натуралисты, анализируя Достоевского и его творчество, также руководствовались биологическим критерием. Например, Иоганнес Шлаф, один из основоположников немецкого "последовательного" натурализма, прямо заявляет: "Физиология-патология у Достоевского полностью раскрыты, проанализированы и разобраны вплоть до последнего вздрагивания малейшего мускула"[1994]. Впрочем, насколько можно судить, этот столь характерный для европейского натурализма принцип не сыграл существенной роли в восприятии творчества Достоевского. Главным в Достоевском для натуралистов был психологизм, и именно с ним, а не с физиологией увязывали они патологию и болезненность его героев.

вернуться

1977

Вrandes G. F. M. Dostojewski. — Berlin, 1889. — S. 6.

вернуться

1978

Там же. — С. 7-8.

Уильям Уильберфорс (1759-1831) — член английского парламента, выступавший против работорговли. Эти слова Брандес заимствует у Рейнгольда из его статьи в "Baltische Monatsschrift".

вернуться

1979

Rollard G. Dostojewskys Roman "Raskolnikow". — S. 292.

вернуться

1980

Reinholdt A. Geschichte der russischen Literatur… — S. 694.

вернуться

1981

Brandes G. Dostojewski… — S. 17.

вернуться

1982

Zabel E. Literarische Streifziige… — S. 86.

вернуться

1983

Rollard G. Dostojewskis Roman "Raskolnikow". — S. 292.

вернуться

1984

Brandes G. Dostojewski… — S. 10.

вернуться

1985

Там же. — С. 13.

вернуться

1986

Conradi H. Dostojewskij. — S. 424.

вернуться

1987

Reinholdt A. Geschichte der russischen Literatur… — S. 695.

вернуться

1988

Редакционная неподписанная заметка в разделе "Literarische Neuigkeiten" // Das Magazin fur die Literatur… — Jg. 56. — 1887. — Bd. Ill. — № 7. — S. 97-98 (журнал этот редактировал Влайбтрой с 1886 г.).

вернуться

1989

Henckel W. F. M. Dostojewski. — S. 78.

вернуться

1990

Zabеl Е. Literarische Streifziige… — S. 93.

вернуться

1991

Brahm О. Poesieund Verbrechen // Freie Biihne. — Jg. I. — 1890. — №. 7. — S. 206.

вернуться

1992

Vоlkelt J. Ssthetik des Tragischen. — Munchen, 1897. — S. 106-107.

вернуться

1993

Stroka A. Carl Hauptmanns Werdegang. — Wroclaw, 1965. — S. 88.

вернуться

1994

История западноевропейского театра. — Т. 5. — М., 1970. — С. 456.