Легионы идут за Дунай - Бакиев Амур - Страница 107

– Готово! Сходни!

Коллапин на пирсе надежно установил спущенные с борта мостики. Боцман выудил из кошеля у пояса медный асс и бросил моряку.

– Держи!

Пассажиры по одному спускались на гулкие доски пристани. Паннонец-матрос внимательно разглядывал прибывших. Первыми сошли четверо центурионов и опционов. Безразличными, видевшими смерть глазами окинули ошивавшегося без дела коллапина. Затем пропыхтел толстый легионный квестор. Последними были молодой, прихрамывающий на правую ногу центурион и закутанная в накидку девушка. Экипаж барки быстро и привычно перетащил вещи путников. Показался капитан. Худой и длинный азал. Кожаная безрукавка на нем лоснилась от жира и дегтя. На животе извивалась стрекалами искусно татуированная цветными красками медуза.

– Будь здоров, Эраций! – военные прощально подняли руки.

Капитан лениво махнул в ответ.

– Бывайте! Клянусь Амфитритой, где эти бездельники из таможни? Когда не надо, по сорок раз останавливают на реке!.. мать! О! Вот и они! Испепели их молниями, Юпитер!

Вдоль кромки берега поспешали два досмотрщика и маленький, черный, как головешка, секретарь. Чуть дальше – пяток легионеров преторской стражи. Завидев служителей порта, праздношатай-паннонец моментально скрылся между кладками пустых ивовых корзин. В одном из закутов его ждали несколько сильно оборванных молодцов. Почти у каждого за поясом торчал нож, а то и два.

– Ну, что там, атаман?

– Римская барка, кажется, из Сингидуна или Ледераты. В воде сидит хорошо. Товара много. Но что привезли, узнать не успели – прибыл Виталий со своими псами. Не хватало еще показываться им на глаза!

– Плохо. Но где же тот «купец» с кожами и мехами из Дакии, о котором говорил начальник порта?

– Заткнись, Мухолов! Я перережу глотку любому, кто хоть раз упомянет про начальника порта!

Мухолов виновато почесал голову. Приятели его притихли и, повинуясь молчаливым указаниям главаря, по одному исчезли среди вонявших протухшим оливковым маслом пустых амфор и корзин.

Тем временем чиновники влезли на корабль. Капитан посторонился, пропустил важных визитеров.

– Salve, Эраций!

– Salve, Виталий! Хоть одну пилюлю, да подсластили боги! Хорошо, что досмотр проводишь ты! А я уже скис, ожидая Агенора.

– Ну-ну, старый жук! – таможенник иронически погрозил моряку пальцем.

– Погоди-ка! – капитан отвернулся и крикнул молодому центуриону с девушкой.

– Тициан! Забыл тебе сказать, на улице Мебельщиков есть мастерская моего приятеля Пранта. Слышишь! Пранта! Зайди к нему. Он поможет достать повозку и лошадей!

Центурион благодарно сложил ладони в пожатии и потряс ими в воздухе.

– Пошли вниз, Виталий! Боцман! Список товаров!

Легионеры расселись на палубе, а секретарь и досмотрщики во главе со старшим нырнули в трюм.

– В первом отделении – рабы-даки. Двенадцать человек. Во втором – слитки меди и сушеные сливы.

Капитан запалил подвесной масляный светильник, и чиновники принялись осматривать груз.

...Прант выслушал Тициана и, покусав в раздумье губы, поставил на таганок горшочек с едким клеем. Вся мастерская была завалена обрезками досок разных размеров. Отдельно стояли готовые табуреты с резными ножками в виде львиных лапок или бычьих рогов.

– Гермолай! – позвал хозяин помощника. – Сходи с этими людьми к Ситу и помоги устроиться на пару ночей.

Подручный, быстроглазый парень-грек, понимающе кивнул. Снял с себя истертый кожаный фартук и жестом пригласил следовать за собой. Тициан поправил тяжелый меч на перевязи, подхватил увесистый дорожный мешок и, взяв за руку спутницу, двинулся следом.

Содержатель гостиницы, рябой паннонец из корнакатов по имени Сит, без долгих разговоров проводил гостей наверх и открыл свободную комнату. Попрощавшись с путниками, ушел. Корчмарь протянул офицеру ключ.

– Когда будешь куда уходить, отдавай его мне или Нанте – моей жене. Если есть что дорогое, ну, из добытого на войне, – Карнакат было подмигнул, – то лучше сразу передай на сохранность. Раз вы от Пранта и Эрация, то приберегу все в лучшем виде. С постояльцами особо не болтайте. Есть будете?

Центурион устало-безразлично выслушал заботливого хозяина, дал ему два серебряных денария и распорядился:

– Корзину с продуктами и вина пришлешь нам ближе к вечеру. За мешок не беспокойся – там одни тряпки. Смени простыни на ложах. И прикажи рабам подогреть воды. Два! Нет, три пифоса.

Когда за ним закрылась дверь, девушка облегченно присела на край ложа. Тициан расшнуровал сандалии и, не снимая меча, повалился на массивный топчан.

– Тисса.

– Да, Барбий.

– Ты не очень измучена, моя голубка?

Дакийка еще плохо понимала латынь и потому скорее догадалась о смысле вопроса.

– Нет, – отрицательно помотала отросшими волосами. – Вот, только...

– Что, моя любовь?

– В Транстиерне я забыла свое серебряное зеркало. Я такая лохматая. Наверное, похожа на брошенную кошку?

Центурион хохотнул. Тисса, глядя на него, залилась серебристым, переливчатым смехом.

– Потерпи чуть-чуть. Сейчас вымоемся с дороги, а потом отправимся на рынок. Нам надо сделать кое-какие покупки. Тебе нужна помощница, моя нежность. И потом, ты поможешь подобрать вещи матери. Она вдвойне полюбит невестку, когда узнает, что та выбирала ей подарки.

– Марк, а она полюбит меня?

Мужчина с хрустом потянулся и присел на кровати.

– Тебя нельзя не любить, моя дакийская рысь. Я расскажу маме, как ты чуть не пристрелила меня в горящей Сармизагетузе, и она...

– О! Прошу тебя, Марк, не надо!

– Ха-ха-ха, испугалась?

– Марк, – на глазах дакийки выступили слезы, – я так люблю тебя. Этого не было. Не было стрелы, горящей Сармизагетузы! Ничего не было! – Тисса разрыдалась.

Тициан мгновенно пересел к ней и прижал ее голову к своей груди. Склонившись, начал целовать теплый пробор в волосах.

– Успокойся, бабочка. Я ведь только пошутил...

Она доверчиво прижалась к сильному торсу и задышала ровно.

В дверь три раза стукнули.

– Войдите!

Появилась старуха служанка. Концы повязанного вокруг лба платка трепыхались, как заячьи уши. Рабыня сложила кисти на животе.

– Хозяин велел передать, что вода готова. Господин соизволит сойти вниз? – латынь иллирийки напоминала бормотание пьяного солдата вспомогательных войск.

– Идем! Слушай, мать купален, ты могла бы помочь моей сестре привести себя в порядок?

Старая невольница со скрытой радостью покивала подбородком и, положив руки на плечи вытиравшей глаза Тиссе, повела вниз по лестнице. Центурион порылся в походном мешке, извлек оттуда чистую синюю тунику с красной каймой и в два приема спустился во двор. За дощатым ограждением на подставке из толстенных бронзовых прутьев стоял глиняный пифос, в рост человека, полный горячей воды. Здесь же находилась деревянная чаша с уратом[202] и надорванная губка. Тициан ополоснулся из деревянного ковша, натерся песком, черпая желтую жидкость, и до жжения кожи растерся шершавой губкой. Повизгивая от удовольствия, он поливал себя теплой водой из пифоса. Тяготы дороги, корабельная качка, спанье в душном трюме отходили прочь. Вытершись куском холстины, трибун надел тунику, зашнуровал влажные отмытые сандалии, перепоясался широким военным поясом с серебряными бляшками. Мурлыча под нос походную песенку, поднялся к себе. Пока он надевал перевязь с мечом и прятал на груди плоскую сумку, наполненную документами, вернулись женщины. Рабыня усадила девушку на скамеечку и двойным самшитовым гребнем стала расчесывать ее густые вьющиеся волосы. Тисса, прикрытая льняным покрывалом, прошла все к тому же вещевому мешку и вытащила коричневое, с аппликациями, дакийское платье и вышитую цветными нитями безрукавку. Старуха, невзирая на свое рабское положение, бесцеремонно вытолкала римлянина вон.

– Подождешь за дверью.

Барбий ревниво подергал затасканную рукоятку, потом весело плюнул и спустился в трапезную залу пропустить стаканчик вина. Помещение встретило центуриона гомоном и звоном медной и глиняной посуды. Моряки, легионеры, грузчики, клиенты юридических контор поедали бобы, жареную курятину и запивали блюда ходовым паннонским вином.

202

Деревянная чаша с уратом – в то время римляне мылись уратом – отстоявшейся мочой. Мыльная глина (кил) была редкостью и привозилась с Востока.