Работа над ошибками (СИ) - Квашнина Елена Дмитриевна - Страница 55

— Эх, Катька ты, Катька!

Ушел, с силой захлопнув за собой дверь. Я медленно опустилась на пол у порога. Без чувств, без мыслей. И сидела так до возвращения бабушки с Димкой.

Бабушка сразу же поинтересовалась, ушел ли Иван? Сообщила, что Иван ей очень понравился. Это именно такой мужчина, который мне нужен. Мы бы с ним выглядели красивой парой. Вот- вот. Выглядели бы. Я отмолчалась. Бабушка прекрасно все поняла. Больше ни о чем в тот день не спрашивала и никаких соображений не высказывала. А на следующее утро предложила, пока хорошая погода, съездить всей семьей на Борисовские пруды. Без Генаши, разумеется. Тому надо было на работу.

Я нехотя согласилась. Отпуск все-таки. Можно и съездить. С другой стороны, хотя Лидуся и сообщила накануне вечером по телефону об отъезде Ивана, мне не верилось. Вдруг не уехал? Вдруг передумает и зайдет? Необходимо было увидеть его еще разочек. Самый последний. Впрочем, надеждой себя не тешила. Поэтому повезла бабушку и сына купаться.

Купался-то, собственно, один Димка. Плескался на мелководье, играл камушками и щепками. Повизгивал от удовольствия. Мы с бабушкой сидели на травке неподалеку, приглядывали за ним, беседовали.

Бабушка все еще была под впечатлением от Ивана. И совсем он не такой, как я о нем рассказывала. Не наломала ли я в свое время дров? Поторопилась за Генашу выйти. Не к Генаше надо было бросаться, а к Ивану идти и правду рассказать. Скорее всего, мы с Иваном просто не поняли друг друга. Ну, не знаю, что я тогда должна была понять? Мне было прямо сказано: «Жениться не буду». Да и вообще, чего теперь вспоминать? Все равно не исправить. Бабушка качала головой, считала: Иван тогда нарочно так говорил, не хотел показывать, как сильно любит.

— Ведь он тебя любит. Это сразу видно. И ты его любишь.

Люблю, не люблю… Какая теперь разница? Жизнь нас развела. Вот и все. На том мы с бабушкой и остановились. Иногда она вспоминала Ивана. Очень деликатно. Я делала вид, что не обращаю внимания. Тем более, что жить становилось все труднее. Тут уж не до воспоминаний.

Генаша пил. После похорон Василия Сергеевича многие Генашины собутыльники дразнили его:

— Слышь, Ген? Расскажи людям, как тебе Ванька Лукин по морде съездил!

Генаша бесился, лез драться и пил все больше и больше. Зарабатывал он много, однако почти все пропивал. Мне пришлось взять кучу часов в школе. Впереди были госэкзамены. Я заканчивала институт. А тут еще Лидуся. При Андропове она пару раз попала в облаву в универсаме. Схлопотала крупные неприятности на работе. И я взялась ходить по магазинам за две семьи.

Моя профессия позволяла мне оказаться у прилавка в рабочий полдень. И отстаивать бесконечные очереди. Кроме того, товары повышенного спроса, вроде гречки, масла, колбасы выбрасывали на прилавки почему-то днем. К вечеру почти ничего не оставалось. Пустые полки. Все выгребали «мешочники». «Мешочниками» их называл Саня Мирный. Мы прекрасно понимали жителей Подмосковья, у которых в магазинах валялись только плавленые сырки трехлетней давности и макаронные изделия всех видов и сортов. Понимали и, тем не менее, злились на них. Они толпами приезжали в Москву. Причем, днем. В очередях занимали сразу по несколько мест. Продукты брали мешками, выгребая все, что есть. В результате, например, сливочное масло больше, чем по 3ОО г, на руки продавщицы не давали, если конечно случался завоз масла. То же и с колбасой, мясом, сыром. Только нормы разные. Меня правда ситуация быстро научила хитрить. Я стала поступать, как «мешочники». Занимала в одной очереди пару мест и мчалась в другую. Впрочем, проблемы добычи продуктов утомляли, но не больше. Проблемы в школе злили. Я считалась молодым специалистом. Кто не знает, что на молодых специалистов сыплются все шишки? Не уследила за классом во время урока — сама убирай кабинет. Забрали у тебя стулья и парты для праздника — обратно тащи их на своем горбу. Прогулял ученик урок — виновата ты, не смогла заинтересовать. И преподаватель ты плохой. И классный руководитель никудышный. И документацию вести не успеваешь. И так далее, и так далее… На педсоветах ты главное пугало. Если кто из старых учителей делился опытом, то делал это эпизодически и потихоньку. Я проходила школу выживания, сцепив зубы, глотая незаслуженные обиды и упрямо прогрызая свое место под солнцем. Одновременно старалась учиться главному — преподавать свои предметы и любить учеников. Получалось это медленно, с трудом, с неожиданными срывами.

Из школы, из института — домой. От одних проблем к другим. Хорошо, кое с чем помогали Лукины. Например, со шмотками. У Сани на предприятии еженедельно бывали распродажи, и мне не надо было тратить время на поиски ширпотреба, одежды, обуви. А цены весьма умеренные. Кроме того, Саня сумел взять машину — подержанный «москвич». Если куда надо — без проблем. Еще они с Лидусей получили садовый участок в шесть соток по Савеловской железной дороге. Мы вместе начали его осваивать. Теперь было куда выехать летом. Иногда казалось, жизнь постепенно устраивается, входит в наезженную колею. Но так казалось недолго. Генаша пил и пил. Порой мне хотелось убить его, порой — себя. Считала: это моя вина, что он так пьет. Бабушка с Никитой и Лидусей протестовали. Советовали не изводиться. Всем хорошо известно, что Широков с шестнадцати лет идет по этой дорожке. Если бы не я, он спился бы еще раньше. Меня уговоры близких успокаивали мало. В редкие минуты, когда у Генаши начиналось просветление, я унижено просила его лечиться, лечь в стационар, зашиться, на худой конец. Он соглашался. Тянул несколько дней. И снова уходил в запой. В конце-концов я плюнула на него. Если приходил домой пьяным, молча кормила его обедом, укладывала спать. Себе стелила на полу. Разговаривала с ним вежливо, по-хорошему. Но только в меру необходимости. Казалось, вот закончу институт, сдам госэкзамены, тогда станет легче. Хоть в чем-то будут руки развязаны. И за мужа возьмусь крепче. Ничуть не бывало. Только вечера немного освободились. Больше стала общаться с сыном и бабушкой.

Димка подрастал. Начинал понимать многое. Однажды бросился за меня заступаться. Это когда у Генаши начался приступ пьяного гнева. Он сначала припомнил мне все мои грехи, потом полез драться. Димка выскочил вперед, прикрывая меня собой, и кричал, захлебываясь словами:

— Не тложь, маму, не тложь… Ты плохой! Мама холосая!

Генаша замер от потрясения. Затрясся. Полез, вдрызг пьяный, к Димке:

— Что ты, сыночек? Что ты? Я не хотел…

Мы с бабушкой с трудом прекратили эту безобразную сцену. Увели малыша в маленькую комнату, долго успокаивали.

— Довольно, — решила бабушка. — Разводись!

Я уныло согласилась. Хотела только нормально отпраздновать Димкино пятилетие.

Отпраздновали. Так хорошо, что поговорить с Генашей о разводе не успела. Он ушел в запой. Гудел больше месяца. Догуделся! Однажды вечером шел с Кантемировской от друзей, таких же алкашей, как он сам. Переходил Пролетарский проспект. И его сбила машина. Насмерть. Машина умчалась. Никто из видевших аварию номера не запомнил. Это чепуха, что пьяных бог бережет. Генашу вот не поберег. Или это бог мне посочувствовал?

Я была в состоянии оцепенения. Не плакала. Ходила, что-то делала, разговаривала. Первый раз за последние годы почти не принимала участия в похоронах. За меня работали другие. Бабушка старалась во всем опекать. Слыхала краем уха, как она на кухне говорила Сане и Никите:

— Ничего, ничего. Это у нее пройдет. Просто потрясение большое.

Странная у меня бабушка. Какое же потрясение? Всего-навсего резкая смена ощущений. Раньше, словно на скором поезде мчалась: давай, давай, быстрее, быстрее… А теперь — как будто с этого поезда соскочила. Стоп! Приехали. Что дальше? Понимала — вот она, свобода. А как ей распоряжаться, свободой этой? — не понимала. Почему-то возле меня все время отиралась свекровь. Ей казалось, я умираю от горя. Того и гляди, беда какая стрясется. Вот и караулила, чтобы эту изобретенную ею беду предупредить. Сама она держалась отлично. Вздыхала изредка, вытирая белым платочком слезинки в уголках глаз. По мужу в свое время Татьяна Ивановна убивалась гораздо больше, чем сейчас по сыну. И никаких признаков стенокардии. Вот странно. Может, она давно решила для себя, что Генаша добром не кончит? Заранее отгоревала по нему? Мне все это было тяжело и неприятно. Тем не менее, именно свекровь стояла со мной, когда гроб с телом мужа вынесли из подъезда и поставили у автобуса, чтобы все желающие могли посмотреть в последний раз, проститься. Именно она поддерживала меня под локоть на кладбище.