Работа над ошибками (СИ) - Квашнина Елена Дмитриевна - Страница 57

И вот прогремел XXVII съезд. Не только мы, вся страна сидела у телевизоров. Везде вспыхивали обсуждения и споры: на работе, в транспорте, в очередях, во дворе. Иван был прав, а я неправа. Он не боялся самостоятельно думать и говорить, что думает. Всегда поступал честно. Я же, пусть бессознательно, но лгала и притворялась. Из страха, конечно. А теперь бояться нечего. Теперь все изменилось. И менялось ежедневно, ежечасно. Стыдно отрицать очевидное и как страус прятать в песок голову. Я поняла, назад пути уже не будет. Не только для меня, для всех. Вся огромная страна забурлила, заволновалась. И волновали людей не столько пустые прилавки и отсутствие всенародно обожаемой вареной колбасы. Волновало нечто иное. Казалось, в людях проснулось чувство собственного достоинства, как проснулось оно во мне. Я вдруг поняла: я не дура, не быдло, не винтик. Нет. Я умный, грамотный, и честный человек. И стала выдавливать из себя раба. Медленно, с трудом… Почему бы не попытаться стать хоть капельку похожей на Ивана?! Ведь еще не поздно?! На работе все остолбенели, когда я не дала облить грязью и затравить двух историков, вполне заслуживающих уважения и как люди, и как педагоги. С той минуты для меня в школе началась война не на жизнь, а на смерть. Война с непрофессионализмом, беспардонностью, хамством, ложью. Отпор мои недруги получали всегда незамедлительно и на полную катушку. Меня оставили в покое. Стали побаиваться и уважать. Морозову трясло, если на педсовете я готовилась открыть рот. Зато дома я отдыхала. Много возилась с Димкой. До поздней ночи пила с бабушкой крепкий кофе. И слушала ее, слушала. Это были не сказки Никиты об истории семьи, которые в детстве он рассказывал мне на ночь вместо страшных историй. Это были свидетельства очевидца, который много лет, почти всю жизнь, не смел подать голос. Бездна темного и страшного открывалась в этих беседах. И бездна сильного, жизнеутверждающего. Бабушка как будто передавала мне свой дух, свою веру. Жизнь действительно стала похожа на кипящий котел. И я варилась, варилась в этом котле… Приобретала закалку. С мечтой о личном счастье пришлось проститься. Ну, что ж! Я теперь жила для Димки, для бабушки, для своих учеников — для людей.

СЕЙЧАС

Я проболела неделю. И всю эту неделю Иван появлялся у нас в восемь часов утра. Уходил в одиннадцать вечера.

Сразу как-то заметно стало присутствие мужчины в доме. Атмосфера другая, что ли? Запахи, и те изменились, не говоря обо всем остальном. Разные мелкие вещи вдруг поменяли свое местоположение. То я не могла найти газетницу. И Димка пояснял, что отец перевесил ее в прихожую. То обнаруживала, что тряпочки-прихваточки на кухне переехали с одной стены на другую.

— Теперь они к плите ближе, — оправдывался Иван.

То мыльница в ванной оказывалась привинченной с другой стороны от раковины.

Я перестала чувствовать себя свободно. После душа не ходила в халате, как раньше. Торопилась переодеться, привести в порядок ногти и волосы, сразу просушить полотенца. Всю жизнь, выполняя домашние дела, напевала разные песенки. Сейчас молчала. Стеснялась Ивана. Не курила по утрам натощак. Не смотрела телевизор с бутербродом в руках. Не ходила по ледяному полу босиком. И много-много всяких других «не». Это было непривычно. Сильно стесняло. Я мечтала побыстрее выздороветь. Намекала Ивану, что он может уходить от нас и пораньше. Часов в девять, например.

— А чай? — добродушно удивлялся Иван.

Он ввел в нашем доме новую традицию — на ночь глядя чаевничать. Натащил из дома сушек, конфет, варенья. Димка, простите за грубость, обжирался сладким. И потому блаженствовал. Быстро перенимал у отца разные привычки и ухватки. Но по-старому обращался к Ивану вежливо-неопределенно: «Вы», — уклоняясь от точных определений. Иван старался не замечать этого, как старался не замечать моей настороженности.

Хорошо, что мы избегали всякого выяснения отношений. Общались чисто по-дружески. Привыкали к новому положению. Я немного успокоилась. Газетница, тряпочки-прихваточки — это чепуха. Главное, особо сильных перемен, скорее всего, не предвидится. Все хорошо, все нормально, все спокойно. Но… Что-то зудело у меня внутри. Такое чувство обычно испытывает человек, которому в удобные туфли попал мелкий камешек, а вытряхнуть его не получается. Чувство дискомфорта, вот!

Может, неопределенность нашего общего положения мешала мне успокоиться окончательно? Бог его знает. Но, конечно, я старалась не показывать свои эмоции. Боялась обидеть Димку, Ивана. Они оба были довольны друг другом, сложившейся ситуацией, моей непривычной покладистостью. Урчали, как сытые коты. Позволяли себе принимать любые решения без моего участия. Иногда даже в известность не ставили. Откровенно командовали. Что ж. Я и попыток сопротивляться не делала. Это было затруднительно: двое мужчин против одной женщины, к тому же не вполне здоровой. Но я терпеливо ждала своего часа. Накапливала силы и готовилась к тому моменту, когда условия позволят мне взбунтоваться. Одновременно готовилась к большой разборке с Лидусей. Долго откладывала этот разговор из-за свистопляски в школе. Но откладывать его и дальше вовсе не собиралась. Ждала только, когда меня выпишут.

Событие это произошло через неделю. Уход мне был обеспечен такой, что я не могла не выздороветь в кратчайшие сроки. В понедельник пошла к врачу, а во вторник — на работу. И сразу пропал Иван. В понедельник вечером попрощался, как обычно, и больше не появлялся. Ни телефонного звонка, ни записки. Никаких объяснений. Димка сначала интересовался:

— Отец был? Он не звонил?

Потом перестал. Мало разговаривал. Ходил, поджав губы. Злился на весь свет. И я не выдержала. Помчалась к Лукиным ругаться с Иваном. Интересно, для чего Димку посвятили в семейные секреты? Для того, чтобы Иван его вот так бросил?

К счастью, у Лукиных дома оказались только тетя Маша и маленькая Катюшка. Это меня немного остудило. Не ругаться же со старым и малым, абсолютно непричастными к Димкиной беде? И хорошо сделала, что успокоилась. Даже рот не успела раскрыть, как тетя Маша посетовала:

— А Ванечка-то в командировке. В понедельник от вас вернулся, начальству своему позвонил и сразу стал собираться. Ночью и уехал.

— Куда?

— А в Ростов куда-то. На Дону.

— Но предупредить он мог? — вскинулась я. — Димка весь белый ходит!

— Так он вас будить не хотел. Думал, вы сами нам во вторник позвоните, а вы вон только когда всколыхнулись, — обидчиво проговорила тетя Маша. Демонстративно отвернулась. Поджала губы. Точь-в-точь, как Димка.

— Не нужен вам, видать, Ванечка…

Я смотрела на тетю Машу и видела ее насквозь. Видела все ее хитрости. Поэтому не стала ее разубеждать. Пусть думает себе, что хочет. Спросила только, когда у Лидуси очередной свободный день. У них на АТС недавно ввели гибкий график, и я постоянно путалась. Получила ответ и отправилась домой. Надо же сына успокоить?!

Димка выслушал сообщение молча. До потолка не прыгал, оставался хмуро-сосредоточенным. Но по еле уловимым нюансам было видно, что камень с его души свалился. Нарочито-равнодушно спросил меня:

— И когда он вернется?

— Не знаю, Дим. Недели через три, если все в порядке будет.

— А-а-а…

По тому, как держался Димка, поняла: сын рад, что Иван его не бросил, и в то же время огорчен длительным отсутствием отца, к которому успел привыкнуть. Я, напротив, была довольна. У меня есть не меньше трех недель на принятие окончательного решения. И это время надо использовать с толком. Хотя бы разобраться с Лидусей.

Сразу разобраться с Лидусей не получилось. Начались весенние каникулы. У меня по всем классам была не оформлена документация за третью четверть, не выставлены оценки. И я несколько дней подряд, с утра до вечера, не разгибаясь, сидела в школе над журналами и отчетами. Хотелось еще кое-что сделать в кабинете.

Лидия Григорьевна попыталась наехать на меня. Дескать, в весенние каникулы я позволила себе бездельничать, не провела ни одного мероприятия с классом. Получила совет не приставать, а то ведь могу обидеться, принести из поликлиники справку, по которой мне вообще нельзя быть классным руководителем. Лидия Григорьевна была задета. Сразу настучала на меня Котову. Котов вызвал к себе и целый урок читал нотацию. Я делала вид, что слушаю. Сама тем временем соображала, на какую стену в своем кабинете лучше всего повесить портреты русских классиков, которые мне достал папа Шурика Перепелицына. Напоследок благосклонно приняла от Валерия Петровича комплимент своему цветущему виду. И покинула кабинет директора с чувством гладиатора, неожиданно завоевавшего свободу.