Работа над ошибками (СИ) - Квашнина Елена Дмитриевна - Страница 63

Сидели мы на земле возле ограды парка. Устроились по-походному, со знанием дела. Сашка часто шнырял по окрестностям, узнавал новости. Я никуда не уходила. Караулила удобное место.

Были моменты, когда, оставаясь одна, спрашивала сама себя: «Зачем я здесь? Народу много. И без меня обойдутся. А у меня маленький Димка». Но эти мысли быстро вытеснялись другими. Я всю жизнь чего-то боялась. Например, отца. Первую учительницу и пионервожатых. Комитет комсомола. Стукача в институте. Боялась высказывать свои мысли, если они не совпадали с общепринятым мнением. Боялась одеваться в соответствии со своим вкусом. Боялась жить не «как все». Одни маленькие и большие страхи. И если с маленькими удавалось кое-как справляться, то с большими даже и не боролась — бесполезно. Они гнездились глубоко в сознании, вылезая на поверхность лишь изредка. И все же определяли мою жизнь, мое поведение, мои успехи и неудачи, мое самочувствие… Много лет назад я впервые столкнулась с необходимостью победить свой страх, чтобы устроить личную жизнь по своему разумению. И восстала против отца. Мне казалось, больше никогда ничего бояться не буду! Но прошло время и выяснилось: побежден только один страх и, причем, не самый главный. Вся окружающая жизнь была полна привычными боязнью и ложью, в которых существовали абсолютно все. А моя сшибка с отцом получилась для меня только прелюдией. Вот теперь — главная схватка с собой, со своей трусостью, со своей привычкой жить во лжи. И не только за себя. За Димку. За других, таких же, как он. Чтобы росли, не зная лагерей и этапов, не зная «волчьих билетов» и травли общества, не зная даже тех страхов, какие знала я. Здесь, у Белого дома, мне тоже было страшно. Иногда — очень. Но это был другой, непривычный страх. Я копалась в себе, пытаясь понять его природу. И не понимала. Вероятно, это была боязнь за других, не за себя?

Саня возвращался и я забывала о своих раздумьях. Вдвоем мы не скучали. Нам было о чем поговорить. Свободного времени оказалось в избытке. Мы воспользовались этим. Много рассказывали: каждый о себе. Как бы заново открывали для себя друг друга. И удивлялись, почему раньше не могли найти общего языка, если так похожи? Теперь-то точно находили. Где уж тут скучать? Да и вполне достаточно общались с различными людьми. Все из-за Саниной коммуникабельности. Скоро стали выделять постоянных соседей. Почему постоянных? Люди толпились кругом, передвигались, менялись местами. Особенно много молодежи. Молодежь скандировала какие-то лозунги, кричала оскорбления в адрес коммунистов, пела под гитары наспех сочиненные неуклюжие песни, хаотично перемещалась. Но молодежь тусовалась, она приходила и уходила. А люди нашего возраста и старше приходили и оставались. Окапывались надолго. Как и мы с Саней. «Потерянное поколение времен застоя» — так нас стали называть. И вот это самое «потерянное поколение» назад пути для себя уже не видело, уже никуда не собиралось уходить от Белого дома, что бы ни ождало впереди. Все эти люди, наверное, как и я, устали бояться и лгать. Пришли сюда победить свой страх. И остались.

В первую ночь своего «белодомовского сидения» я страшно мерзла. Не спасали ни чай, ни кофе, которые мужчины и женщины преклонного возраста разносили в эмалированных ведрах и обычных чайниках, угощая всех подряд. Одна дама из комитета солдатских матерей пригласила меня в палатку и потихоньку угостила спиртом. Выпивших у Белого дома практически не было. Если кого-то начинали подозревать в употреблении горячительного напитка, то сразу под руки выводили за оцепление, подальше, к метро. Назад уже не пускали. А мне необходимо было согреться. И я была благодарна наблюдательной и отзывчивой даме. Но после принятия этих пятидесяти грамм долго сидела в палатке. Гоняла во рту жевательную резинку. Вела себя мышью. Обошлось. Никто не заметил. К полному разочарованию, спирт помог ненадолго. Через два часа зубы у меня опять выстукивали барабанную дробь.

Саня ушел бродить по округе. Потом прибежал и потащил меня к разбитому киоску с мороженым. По дороге уверял, что сейчас я согреюсь и даже смогу поспать.

Он привел меня к костру, подле которого сидело человек десять мужчин разного возраста и молоденькая девушка. У девушки волосы были протравлены пергидролью и торчали мочалкой. Но улыбка приятнейшая. Звали ее Аней, и впоследствии мы подружились. Ни в начале нашего знакомства, ни после я так и не сумела понять, что же Аню толкнуло пойти к Белому дому? Политика была ей безразлична. Она вообще мало чем интересовалась. Может, тут не последнюю роль сыграла свойственная молодежи любовь к авантюре? Ну, все равно.

Нас радушно приняли. Потеснились, освобождая место у огня. С любопытством расспрашивали. Это оказался отряд той самой «гражданской обороны», куда женщин не брали. Как там Аня оказалась? — неизвестно. Почему-то отряд назывался сотней. Имел цифровое обозначение и свою задачу.

Мы грелись возле этого костра всю оставшуюся часть ночи, по очереди кемаря на садовой скамейке, которую мужчины притащили из парка. А утром наши с Саней фамилии были внесены в списки «гражданской обороны». Так мы оказались в пятьдесят пятой сотне, которую не покинули до самого конца этих странных событий.

Задача у нашей группы была простая: охранять неширокую улицу, ведущую к Белому дому вдоль парка. Никого не пропускать. В принципе, не сложно. Улицу перегородили двумя большими бетонными блоками и грузовыми машинами. Саня вместе с остальными мужчинами ходил спускать шины у грузовиков. А когда у Белого дома остались шесть танков, мы нахально посчитали один из танков своим. Танкистов взяли под опеку: кормили, поили, угощали сигаретами, развлекали. В особом восторге была Аня. Она почти не слезала со скользкой брони. И в конце-концов получила прозвище «Анка-пулеметчица». Кто-то раздобыл ей шинель. Слишком большую для хлипкой девушки. Аню это не смущало. Пусть шинель болталась на ней, как на палке, зато прекрасно отпугивала любопытных. После чего мне посоветовали раздобыть и себе такую же. Я не стала суетиться. Облачилась в дедушкину плащ-палатку. Тем более, что периодически шел дождь. Вся земля размокла. Траву в округе быстро вытоптали, и теперь под ногами чавкала жирная глина. К плащ-палатке, спасибо бабушке, добавились резиновые сапоги.

В ночь с двадцатого на двадцать первое стреляли. Издалека трассы выглядели зеленоватыми пунктирными линиями. Кто-то на балконе Белого дома в мегафон предложил всем лечь на землю. Ребята из нашей сотни захохотали. Но вообще-то мы внимательно прислушивались к тому, что вещали с балкона каждый час. Это был единственный верный источник информации. То, о чем говорилось в толпе, казалось ужасным. Время от времени кто-нибудь из наших ребят покидал «родную заставу» и через час возвращался со свежими слухами. В Москве везде танки. Народ из троллейбусов строит баррикады. Эти гады-гэкачеписты заказали невероятное количество наручников. Потом Валерка Хренов, успевший раздобыть себе камуфляжную форму и совершавший по заданию штаба гражданской обороны разведывательные рейды, принес страшную весть. В тоннеле под Арбатской площадью произошла трагедия. Народ пытался остановить БТР-ы. Есть человеческие жертвы. В одних стреляли, других просто размазали БТР-ми по стенке тоннеля. Бесшабашного до того момента Хренова трясло, пока он рассказывал нам кошмарные новости. Мы молча слушали. Не перебивали. Не задавали вопросов. Вглядывались в его побледневшее, усталое лицо и отчаянно надеялись, что он врет. Или сам ничего толком не знает. Но нет, склонный к безобидным преувеличениям, сейчас Валерка не врал. Не похоже было. Стало страшно. Вот они, военные действия. Начались. Час-два — и до нас докатятся. Далекое воспоминание детства вдруг промелькнуло, исчезло, а затем снова, уже неторопливо и основательно выплыло из глубин памяти, заслонив на какую-то минуту действительность.

Перед глазами встал солнечный осенний день. Один из тех чудных дней «бабьего лета», прелесть которых остро ощущаешь даже в детстве. Мне было тогда двенадцать лет. Помнится, мы играли в «штандр». Или в «вышибалы»? Играли большой шумной компанией. Азартно. И потому ничего сначала не видели. Только отчаянная матерная ругань заставила нас остановиться. А непонятная возня, звуки ударов — обернуться. Совсем рядом дрались взрослые пьяные мужики. Довольно знакомая картина. И дерущиеся оказались хорошо знакомыми людьми. Но что-то в этой драке выглядело не так, непривычно. И потому мы не вернулись к игре, а стояли и смотрели, раскрыв рты. Хотя и рассмотреть толком что-либо было трудно. Мужики сгрудились в кучу. Тяжело матерясь, размеренно наносили удары невидимому для нас противнику. Потом над их головами взлетела чья-то рука и сверкнула на солнце. Уже после стало понятно, что сверкнула не рука, блеснул нож, стиснутый в руке. Но тогда никто из нашей команды ножа не заметил. Просто глаза сами собой следили, как опускалась эта рука — медленно и неотвратимо. Раздался глухой удар. И сразу наступила оглушительная тишина. Дерущиеся замерли. В этой страшной тишине прозвучал чей-то сдавленный стон. Мужики качнулись назад. Все так же молча расступились, пряча перекошенные ужасом лица. И мы увидели дядю Борю Саллахутдинова из нашего подъезда. Малорослый, крепенький, вечно пьяный татарин в несвежей белой рубахе навыпуск нетвердо стоял на широко расставленных ногах. Слегка покачивался. В спине у него торчал нож. Большой кухонный нож с деревянной ручкой. Это было так… так… Мы ошеломленно молчали. Дядя Боря тем временем завернул за спину левую руку и сам выдернул нож. Не упал. Стоял, слегка покачивался. В спине у него сквозь белую рубаху зиял красный треугольник.