Я — «Дракон». Атакую!.. - Савицкий Евгений Яковлевич - Страница 51

— А будет ли время для ввода в бой моих летчиков? — спросил я Никитина. — Боевого-то опыта — ни у кого.

Александр Васильевич посмотрел на меня, не то сожалея, не то сочувствуя, и ответил:

— Думаю, что не будет…

Только к вечеру нас вызвали в Кремль. На ЗИС-110, машине командующего ВВС, минут через пять-семь доставили на территорию Кремля. Помню, два крепко скроенных молодых человека вели куда-то тихими коридорами, по лестницам, пока, наконец, мы не пришли в небольшую комнату, где нам было предложено сесть.

Позже мне не раз по всяким поводам приходилось бывать в Кремле, в его торжественном Георгиевском зале, и всякий раз я испытывал какое-то особое приподнятое состояние души при соприкосновении с историей Отечества, национальной славой России. Но тогда, в суровом сорок третьем, встреча с Кремлем проходила без этих волнующих ощущений. То есть поволноваться-то пришлось, да только по другим причинам. Помню, после некоторого ожидания в комнату вошел Поскребышев, поприветствовал нас и сказал:

— Я сейчас доложу товарищу Сталину о вашем прибытии. А знаете, зачем вас вызвали?..

Еще в штабе ВВС генерал Никитин высказал предположение, что, коль вызывают в Кремль, не исключена встреча со Сталиным. Готовясь к ней, я перебирал возможные варианты беседы, вопросы, которые мне могут задать. И вот сейчас растерялся: действительно, зачем нас мог вызвать Сталин?..

— По поводу кубанских боев, — ответил Никитин. Поскребышев задумался, кивнул головой:

— Я полагаю, что это так, — и вышел, оставив нас в кабинете. Тут же, словно из-под земли, выросли те молодцы, что сопровождали нас по кремлевским коридорам, и один из них вежливо пригласил следовать за ним. Никитин подтолкнул меня к какой-то двери, я шагнул решительно вперед и совершенно неожиданно оказался в просторной комнате, посреди которой у длинного стола стоял Сталин.

Запомнились почему-то многие подробности и мелочи той короткой встречи с Верховным Главнокомандующим. Помню, как Сталин держал себя. Левая его рука была согнута, в ней трубка — она дымилась. Я глубоко вдохнул, набрав воздуха, чтобы, как положено, по-военному четко и бодро представиться руководителю государства, но рта раскрыть так и не успел.

— Здравствуйте. Вот вы, стало быть, какой. Я много наслышан о вас. — Сталин говорил медленно, с легким кавказским акцентом. — Вы знаете, зачем я вас вызвал?

Я ответил, что в общих чертах меня проинформировали.

— Так вот, ваша задача — разбить четвертый воздушный флот гитлеровцев. Сил будет достаточно. Руководит там Вершинин. Усилим вас авиацией Голованова, — продолжал он и вдруг спросил: — А самолеты Яковлева летчикам нравятся? Превосходят они фашистские или нет?

Тут мне долго думать не требовалось, и я принялся уверенно излагать свое мнение о нашей боевой технике и самолетах врага, особенно «мессершмитте», которым, можно сказать, овладел в совершенстве. Высказал свою точку зрения и о воздушных боях, считая, что важнейшим из способов завоевания господства в воздухе является уничтожение авиации противника в воздухе и на аэродромах.

— Вот это правильно, — заметил Сталин. — Задача вам ясна, а настрой, я вижу, боевой. — И обратился к Поскребышеву: — Пожелаем успеха. Товарищ Никитин детали переброски корпуса на Кубань уточнит.

Подняв руку, Сталин дал понять, что разговор закончен. Минут через двадцать освободился Поскребышев и, улыбаясь, подошел ко мне:

— Савицкий, знаете, что сказал товарищ Сталин? «Этот генерал задачу выполнит, уверен…»

Под впечатлением встречи с Верховным я возвращался в штаб корпуса и невольно думал, какая же большая ответственность ложится на нас, весь личный состав 3-го истребительного. Думал, что расскажу сейчас о встрече в Кремле своим помощникам по боевой работе, на что нацелю — нельзя было упустить ничего: нам предстояли напряженные бои с отборными гитлеровскими эскадрами. Одолеть их, разбить врага, каким бы сильным он ни оказался, — это был и мой солдатский долг.

Оперативно мы подчинялись командованию 4-й воздушной армии, и как только первые части авиакорпуса приземлились на кубанских аэродромах, я отправился в штаб с докладом о прибытии. Встретил меня начальник штаба армии генерал-майор авиации А. 3. Устинов. Внимательно выслушав мое сообщение о боевом составе корпуса, его возможностях, Александр Захарович довольно подробно обрисовал мне положение дел на фронте.

11 апреля гитлеровская авиация совершила свыше 700 самолето-вылетов. Группами по 30—35 боевых машин немцы бомбили наши войска в районе Свистельников, Анастасьева, Абинской, Мысхако. 14 апреля наша 56-я армия, действовавшая на главном направлении, перешла в наступление на станицу Крымскую. Но уже рано утром следующего дня немцы контратаковали из восточной окраины станицы. А 15 апреля начались массированные удары 4-го германского воздушного флота по войскам 56-й армии. За день немцы совершили более 1500 самолето-вылетов.

Меня, понятно, интересовала авиация противника, и когда я услышал, что на крохотный клочок земли в районе Новороссийска, занимавший около тридцати квадратных километров, немцы бросили больше тысячи самолетов, невольно подумал о своих необстрелянных полках.

После беседы с начальником штаба более конкретные сведения о гитлеровской авиации, ее составе, базировании я получил от начальника разведки 4-й воздушной армии полковника В. Ф. Воронова. Немцы на аэродромах Крыма и Керченского полуострова сосредоточили цвет своего воздушного флота. Хотя мы и побили под Сталинградом их хваленые эскадры «Удет» и «Мельдерс», но эскадры эти были пополнены, и нам предстояло с ними сразиться.

Большое преимущество, надо сказать, гитлеровцы получили от расположения аэродромов. Хорошо оборудованные и защищенные, они находились в каких-то сорока-пятидесяти километрах от Новороссийска. Нам же предстояло летать в этот район с аэродромов, расположенных в два раза дальше. Для истребителей, на которых запас топлива всегда ограничен, деталь эта довольно существенна. Так, например, для немцев подлетное время их истребителей составляло минут десять, а располагаемое время в районе боя — тридцать-сорок минут. Для нас — в два раза меньше. Помехой для наших самолетов могли стать и северо-западные отроги Главного Кавказского хребта. Высота их небольшая — всего 400—500 метров, но при низкой облачности они могли стать непреодолимым препятствием для полета в район Мысхако. Погода же к середине апреля заметно ухудшилась — прошли сильные дожди, аэродромы наши раскисли. А немцы, располагая аэродромами с твердым покрытием, могли вылетать на задания без всяких проблем и работали очень интенсивно.