Запретное (ЛП) - Сузума Табита - Страница 33

Уилла рассматривает картинку.

— Камень? — оптимистично говорит она, глядя на Лочена своими большими голубыми глазами, полными надежды.

— Нет. Посмотри на слово “п-е-щ-е-р-у”. Сложи звуки вместе и произнеси их быстро. Какое получается слово?

— Пищер? — Она беспокойна и невнимательна, так как ей отчаянно хочется пойти поиграть, но, тем не менее, довольна уделяемому вниманию.

— Почти, но в середине буква “е” и на конце еще “у”. Как мы называем эти буквы?

— Прописные?

Лочен высовывает язык, нетерпеливо потирая им губу.

— Послушай, это прописные буквы.

Он перелистывает учебник в поисках букв, но не находит и сам записывает их на клочке использованной салфетки.

— Фу-у. Тиффин сморкался в нее.

— Уилла, ты смотришь? Это прописные “е” и “у”.

— Сопливые прописные “е” и “у”.

Уилла начинает смеяться, она ловит мой взгляд, и я чувствую, что тоже начинаю улыбаться.

— Уилла, это очень важно. Это легкое слово, я знаю, что ты можешь прочитать его, если постараешься. Это волшебные “е” и “у”. А что волшебные буквы делают?

Она сильно хмурится и снова склоняется над книгой, сосредоточенно высунув язык и согнув его над губой, ее волосы частично прикрывают страницу.

— Они заставляют гласные называть свое имя! — внезапно выкрикивает она, торжествующе вскидывая в воздух свой маленький кулачок.

— Хорошо. И где же здесь гласные?

— Хм… — Так же нахмурившись и высунув язык, она возвращается к странице. — Хм… — еще раз произносит она, стараясь оттянуть время. — “Е” и “у”?

— Хорошая девочка. Итак, волшебные буквы превращаются в звуки…

- “И”, “е” и “у”.

— Да. Поэтому попробуй снова прочитать слово.

- “Пе-ще-ру”. Пещеру! Мальчик вошел в пещеру! Смотри, Лочи, я прочитала его!

— Умница! Видишь, я знал, что ты сможешь!

Он улыбается, но в его глазах что-то еще. Грусть, которая никогда не исчезает.

Уилла заканчивает читать книгу и присоединяется к Тиффину перед телевизором. Я делаю вид, что потягиваю чай, наблюдая за Лоченом поверх кружки. Слишком уставший, чтобы двигаться, он снова садится, прихрамывая. Клочки бумаги, разбросанные книги, школьные письма и портфель Уиллы лежат перед ним. Между нами растягивается долгое молчание, как натянутая резинка.

— Ты в порядке? — в конце концов, спрашиваю я его.

Он криво улыбается и, кажется, колеблется, глядя вниз на заваленный стол.

— Не совсем, — наконец, отвечает он, избегая моего взгляда. — А у тебя?

— Нет. — Я прижимаюсь губами к ободку кружки в попытке остановить слезы. — Я скучаю по тебе, — шепчу я.

— Я тоже по тебе скучаю. — Он по-прежнему смотрит вниз, на книгу, которую читает Уилла. Его глаза, кажется, блестят. — Может… — Его голос срывается, поэтому он пробует снова: — М-может, тебе стоит дать Димарко еще один шанс? Ходят слухи, что он… он, наверняка, без ума от тебя! — Вымученный смешок.

Я гляжу на него в немом изумлении. Чувствую себя так, будто меня ударили по голове.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашиваю я его с едва сдерживаемым спокойствием.

— Нет… нет. Я совсем не этого хочу. Но, может быть, это… поможет?

Он смотрит на меня с выражением полного отчаяния.

Я продолжаю кусать губу, пока не буду уверена, что не начну плакать, прокручивая его возмутительное предложение у себя в голове.

— Помочь мне или помочь тебе?

Его нижняя губа на мгновение вздрагивает, и он тут же прикусывает ее, видимо, не замечая, что складывает гармошкой обложку учебника Уиллы.

— Не знаю. Может, нам двоим, — поспешно говорит он.

— Тогда ты должен куда-нибудь сходить с Фрэнси, — выпаливаю я в ответ.

— Хорошо.

Он не поднимает взгляд.

Я на мгновение теряю дар речи.

— Ты… но… я думала, тебе она не нравится? — ужас в моем голосе резонирует по комнате.

— Не нравится, но мы должны что-то делать. Нам нужно встречаться с другими людьми. Это… это единственный способ…

— Единственный способ для чего?

— Чтобы… чтобы перебороть это. Чтобы выжить.

Я опускаю кружку на стол, расплескивая чай на руку и рукав рубашки.

— Ты думаешь, я просто переборю это? — кричу я, кровь приливает к моему лицу.

Втянув голову в плечи и вздрогнув, будто я собираюсь его ударить, он поднимает руку, чтобы держать меня нас расстоянии.

— Не… я не могу… пожалуйста, не делай все только хуже.

— А я могу? — открываю я рот от удивления. — Я могу сделать все хуже?

— Все, что я знаю, это то, что мы должны что-то делать. Я не могу так… я не могу больше так продолжать!

Он неровно вдыхает и отворачивается.

— Я знаю. — Я понижаю голос, заставляя себя вернуться в некое подобие спокойствия. — Так же, как и я.

— А что еще мы можем сделать? — Его глаза умоляют мои.

— Хорошо. — Я закрываю свои мысли, закрываю чувства. — Я скажу Фрэнси завтра. Она будет на седьмом небе от счастья. Но она порядочный человек, Лочен. Ты не сможешь просто бросить ее через неделю.

— Не брошу. — Он смотрит на меня, у него на глазах стоят слезы. — Я останусь с ней так долго, как она того захочет. Я женюсь на ней, если она захочет. То есть, по большому счету, какое, черт возьми, имеет значение, с кем я останусь, если это не можешь быть ты?

Сегодня все по-другому. Дом холодный и чужой. Кит, Тиффин и Уилла кажутся подражателями самих себя настоящих. Я даже не могу взглянуть на Лочена, олицетворение моей потери. Улицы по дороге в школу, кажется, изменились в одночасье. Наверно, я в каком-то незнакомом городе, в какой-то широко раскинувшейся стране. Пешеходы вокруг меня не совсем похожи на живых. Я не чувствую себя живой. Я больше не уверена в том, кто я есть. Девочку, существовавшую до той ночи, того поцелуя, стерли из жизни. Я больше не та, кем была, я все еще не знаю, кем стану. Нервные гудки автомобилей раздражают меня, как и звуки шагов по тротуару, проезжающие автобусы, открывающиеся ставни магазинов, пронзительная болтовня детей, идущих в школу.

Здание больше, чем я его помню: строгий, бесцветный, бетонный вид. Ученики, спешащие по этой дороге, выглядят как статисты на съемочной площадке. Я должна двигаться для того, чтобы соответствовать всему происходящему, как электрон должен подчиняться току. Я поднимаюсь по ступеням очень медленно, по одной, когда мимо меня протискиваются и толкаются люди. Дойдя до класса, я замечаю то, чего не видела раньше: отпечатки пальцев на стенах, пятнистый линолеум, потрескавшийся, как тонкая яичная скорлупа, ритмично исчезающий у меня под ногами. Где-то издали на меня пытаются наскочить голоса, но я отражаю их. Звуки отскакивают от меня незамеченными: скрип стульев, смех и болтовня, сплетни Фрэнси, жужжание учителя по истории. Солнечный свет прорезается сквозь покрывало облаков, проникая сквозь стекла больших окон, через мой стол, прямо мне в глаза. Передо мной образовываются белые пятна, пляшущие пузыри цвета и света, которые держат меня в плену до тех пор, пока не звенит звонок.

Рядом со мной Фрэнси, ее рот полон вопросов, накрашенные красным губы раскрываются и закрываются — губы, которые скоро коснутся губ Лочена. Я должна сказать ей сейчас, пока не слишком поздно, но у меня пропадает голос, и изо рта вырывается лишь пустой воздух.

Второй урок я пропускаю, чтобы избежать ее. Хожу по пустой школе, своей огромной тюремной камере, в поисках ответов, которые невозможно найти. Мои туфли стучат по ступеням, когда я поднимаюсь вверх и спускаюсь вниз, обхожу вокруг и вокруг каждый этаж, ища — что? — своего рода освобождение? Резкий зимний свет усиливается, проникая в окна и отражаясь от стен. Я чувствую его давление на своем теле, прожигающее дыры в моей коже. Я заблудилась среди этого лабиринта коридоров, лестниц, этажей, расположенных друг над другом, как колода карт. Если я продолжу идти, то, возможно, найду обратный путь — путь к тому человеку, кем я была. Теперь я двигаюсь медленнее. Может, даже плыву. Я плыву сквозь пространство. Земля потеряла свою силу притяжения, все вокруг меня кажется жидким. Я дохожу до другой лестницы, ступени растворяются внизу. Подошва моего ботинка отрывается от поверхности, и я ступаю в небытие.