Запретное (ЛП) - Сузума Табита - Страница 68

Молчание сгущает воздух, высасывая из него кислород, и я слышу звук своего частого дыхания, мои легкие машинально просят о воздухе. Я также ощущаю пот, стекающий по бокам моего лица, и уверен, что он видит страх в моих глазах. Я измотан, чувствую боль и снова отчаянно хочу в туалет, но ясно, что допрос будет длиться еще долго.

— Когда… когда вы говорите сексуальный контакт, вы имеет в виду… чувства или когда мы в первый раз… то есть, я в первый раз дотронулся до нее или…

— Первый раз, когда ты выказал несоответствующее к ней проявление или осуществил контакт. — Его голос стал жестче, челюсти сжались, а слова вылетали изо рта, словно пули.

Пробираясь сквозь туман и панику, я пытаюсь придумать правильный ответ. Очень важно, все сказать правильно, чтобы это точно совпало со словами Маи. Сексуальный контакт — но что именно это значит? Первый поцелуй в ночь ее свидания? Или до этого, когда мы танцевали?

— Отвечай на вопрос! — Температура повышается. Он думает, что я тяну для того, чтобы попытаться оправдать себя, хотя на самом деле все наоборот.

— Я… я не уверен в точной дате. Д-должно быть, это было в ноябре. Д-да, в ноябре… — Или это был октябрь? Господи, я уже все испортил.

— Расскажи, что случилось.

— Хорошо. Она… она пришла домой со свидания с парнем из школы. Мы… мы поссорились, потому что я устроил ей допрос с пристрастием. Я беспокоился… то есть, злился… Я хотел знать, спала ли она с ним. Я расстроился…

— Что ты имеешь в виду под “расстроился”?

Нет. Пожалуйста.

— Я начал… я расплакался… — Как мне хочется заплакать и сейчас от одного воспоминания о той боли, что я испытал в ту ночь. Повернув голову к стене, я сильно прикусываю язык, но боль от впивающихся зубов больше не действует. Никакое количество физической боли не может перекрыть душевных страданий. Всего пять минут допроса, а я уже разваливаюсь. Безнадежно, все безнадежно, я безнадежен, я подведу Маю, подведу их.

— А потом что произошло?

Я использую все уловки, чтобы в безвыходном положении сдержать слезы, но ничего не выходит. Давление усиливается, и я вижу по выражению Саттона, что он считает, будто я тяну время, выдумывая угрызения совести и говоря неправду.

— Что потом произошло? — На этот раз его голос повышается.

Я вздрагиваю.

— Я сказал ей… Я пытался… Я сказал, что она должна… Я заставил ее…

Я не могу выдавить из себя ни слова, хотя отчаянно пытаюсь, жалея, что не могу выкрикнуть их с крыш. Это похоже на то, как снова оказаться перед классом — слова застревают в горле, лицо горит от стыда. Только на это раз меня просят не читать эссе, меня допрашивают о самых сокровенных и личных подробностях моей жизни, всех тех мгновениях нежности с Маей, драгоценных мгновениях, которые сделали последние три месяца самыми счастливыми. Теперь же их размазали по нашей семье, как фекалии в камере: гнилое, грязное, ужасное изнасилование, я как преступник, вовлекший свою младшую сестру в отвратительные половые отношения против ее воли.

— Лочен, я настоятельно рекомендую тебе перестать тратить наше время и начать сотрудничать. Я уверена, тебе известно, что в Великобритании максимальный срок за изнасилование — пожизненное заключение. Теперь же, если ты будешь сотрудничать и покажешь свое раскаяние в содеянном, этот срок почти наверняка будет сокращен, возможно, даже до семи лет. Но если ты будешь врать и отрицать все, мы все равно узнаем, и судья уже не будет таким снисходительным.

Снова я пытаюсь ответить, и снова у меня ничего не выходит. Я вижу себя их глазами — больной, испорченный, жалкий сексуально озабоченный, склонивший к совращению свою младшую сестру, с которой он когда-то играл, его собственную плоть и кровь.

— Лочен… — Женщина-инспектор наклоняется ко мне, сложив вытянутые через стол руки. — Я вижу, что тебе плохо от того, что ты сделал. И это хорошо. Это значит, что ты начинаешь брать ответственность за свои поступки. Возможно, ты действительно не считал, что сексуальные отношения с твоей сестрой могут навредить ей, возможно, ты не имел в виду этого, когда угрожал убить ее, но ты должен рассказать нам, что на самом деле произошло, что именно ты сделал, что сказал. Если ты попытаешься все сгладить, пропустить что-то, увиливать или лгать, тогда для тебя все станет гораздо, гораздо хуже.

Сделав глубокий вздох, я киваю, изо всех сил пытаюсь показать им, что готов сотрудничать, что им не нужно продолжать строить из себя хорошего и плохого полицейского, чтобы заставить меня признаться. Что мне нужно — это силы взять себя в руки, сдержать слезы и найти правильные слова, чтобы описать все, что я заставлял Маю делать, что заставил пережить.

— Лочен, у тебя есть прозвище?

Инспектор Кей по-прежнему ведет себя по-приятельски, делая вид, что хочет утешить и подружиться со мной в надежде, что я достаточно доверюсь ей, расслаблюсь, успокоюсь, поверю, что она, на самом деле, пытается помочь, а не вытащить признание.

— Лоч… — выпаливаю я. — Лочи… — Нет, о, нет. Только семья так меня зовет. Только моя семья!

— Лочи, послушай меня. Если ты будешь сотрудничать с нами, если ты расскажешь нам все, что произошло, это окажет большое влияние на исход этого дела. Все мы люди. Все мы совершаем ошибки, правда? Тебе всего восемнадцать, уверена, ты не осознавал всей серьезности того, что делал, и судья примет это во внимание.

Да, верно. И насколько глупым вы меня считаете? Мне восемнадцать, и меня будут судить как взрослого. Приберегите свои манипуляции для тех, кто действительно пытается скрыть свои действия.

Я киваю и вытираю слезы рукавом. Проведя по волосам руками в наручниках, поднятыми над головой, я начинаю говорить.

Ложь — легкая часть: заставлял Маю держаться подальше от школы, каждую ночь ложился с ней в постель, снова и снова повторял ту же угрозу, когда она умоляла меня оставить ее в покое. Вот тогда я должен рассказать им правду, которую не решался говорить — нашу правду, наши самые сокровенные тайны, наши самые близкие мгновения, драгоценные маленькие детали наших кратких идиллических моментов вместе. Именно на этих моментах я заикаюсь и дрожу. Но я заставляю себя продолжать, несмотря на то, что больше не могу сдерживать слезы, они катятся по щекам, а мой голос начинает дрожать от сдавленных рыданий, несмотря на то, что к их взглядам отвращения примешивается жалость.

Они хотят знать каждую подробность. Время в постели, наша первая ночь вместе. Что я делал, что она делала, что я говорил, что она говорила. Что я чувствовал… Как отвечал… Как мое тело отвечало… Я говорю им правду, и кто-то лезет в мою грудь и начинает медленно разваливать меня на части. Когда мы, наконец, доходим до утренних событий, когда дело доходит до того, что они называют “проникновением”, мне хочется умереть, чтобы прекратить боль. Они спрашивают меня, использовал ли я защиту, кричала ли Мая, сколько это продолжалось… Это так больно, кажется настолько унизительным, совершенно оскорбительным, что меня тошнит.

Кажется, что допрос тянется несколько часов. Похоже, уже самый разгар ночи, а мы заперты в этой крошечной душной комнате навечно. Они по очереди выходят за кофе или закусками. Они предлагают мне воду, от которой я отказываюсь. В конце концов, я так измотан, что могу лишь сосать два средних пальца, как делал, когда был маленьким, и сползать по стенке, у меня абсолютно хриплый голос, лицо липкое от высохшего пота и слез. Сквозь густой туман я слышу, как они сообщают мне, что меня сопроводят обратно в камеру, и допрос будет продолжен завтра.

Диктофон выключен, заходит еще один офицер, чтобы забрать меня, но несколько минут я даже не могу подняться на ноги. Инспектор Саттон, который большую часть времени оставался холодным и бесстрастным, вздыхает и качает головой с выражением, граничащим с жалостью.

— Знаешь, Лочен, я работаю здесь уже многие годы и могу сказать, что ты испытываешь угрызения совести из-за того, что сделал. Но боюсь, все это уже слишком поздно. Ты не только обвиняешься в совершении очень серьезного преступления, но и твои угрозы, похоже, настолько запугали твою сестру, что она подписала заявление, в котором клянется, что ваши сексуальные отношения были полностью по обоюдному согласию и спровоцированы ею.