Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 114

114

Дебют

IСдав все свои экзамены, онак себе в субботу пригласила друга,был вечер, и закупорена тугобыла бутылка красного вина.А воскресенье началось с дождя,и гость, на цыпочках прокравшись междускрипучих стульев, снял свою одеждус непрочно в стену вбитого гвоздя.Она достала чашку со столаи выплеснула в рот остатки чая.Квартира в этот час еще спала.Она лежала в ванне, ощущаявсей кожей облупившееся дно,и пустота, благоухая мылом,ползла в нее через еще одноотверстие, знакомящее с миром.2Дверь тихо притворившая рукабыла – он вздрогнул – выпачкана; прячаее в карман, он услыхал, как сдачас вина плеснула в недрах пиджака.Проспект был пуст. Из водосточных трублилась вода, сметавшая окурки.Он вспомнил гвоздь и струйку штукатурки,и почему-то вдруг с набрякших губсорвалось слово (Боже упасиот всякого его запечатленья),и если б тут не подошло такси,остолбенел бы он от изумленья.Он раздевался в комнате своей,не глядя на припахивавший потомключ, подходящий к множеству дверей,ошеломленный первым оборотом.1970

Дерево

Бессмысленное, злобное, зимойбезлиственное, стадии углядостигнувшее колером, самойприродой предназначенное дляотчаянья, – которого объемникак не калькулируется, – нов слепом повиновении своемуже переборщившее, оно,ушедшее корнями в перегнойиз собственных же листьев и во тьму -вершиною, стоит передо мной,как символ всепогодности, к чемуникто не призывал нас, несмотряна то, что всем нам свойственна пора,когда различья делаются зрядля солнца, для звезды, для топора.1970

Неоконченное

Друг, тяготея к скрытым формам лестиневесть кому – как трезвый человектяжелым рассуждениям о смертипредпочитает толки о болезни -я, загрязняя жизнь как черновикдальнейших снов, твой адрес на конвертесвоим гриппозным осушаю паром,чтоб силы заразительной достичьсмогли мои химические буквыи чтоб, прильнувший к паузам и порамсырых листов, я все-таки опричьпейзажа зимней черноморской бухты,описанной в дальнейшем, воплотилсяв том экземпляре мира беловом,где ты, противодействуя насильючухонской стужи веточкою тирса,при ощущеньи в горле болевомполощешь рот аттическою солью.Зима перевалила через горыкак альпинист с тяжелым рюкзаком,и снег лежит на чахлой повилике,как в ожидании Леандра Геро,зеленый Понт соленым языкомлобзает полы тающей туники,но дева ждет и не меняет позы.Азийский ветер, загасив маякна башне в Сесте, хлопает калиткойи на ночь глядя баламутит розы,в саду на склоне впавшие в столбняк,грохочет опрокинувшейся лейкойвниз по ступенькам, мимо цинерарий,знак восклицанья превращая в знаквопроса, гнет акацию; две кошки,составившие весь мой бестиарий,ныряют в погреб, и терзает звукв пустом стакане дребезжащей ложки.Чечетка ставень, взвизгиванье, хаос.Такое впечатленье, что пловецне там причалил и бредет задамик возлюбленной. Кряхтя и чертыхаясь,в соседнем доме генерал-вдовецвпускает пса. А в следующем домев окне торчит заряженное дробьюружье. И море далеко внизуломает свои ребра дышлом мола,захлестывая гривой всю оглоблю.И сад стреножен путами лозы.И чувствуя отсутствие глаголадля выраженья невозможной мыслио той причине, по которой нетЛеандра, Геро – или снег, что то же,сползает в воду, и ты видишь послекак озаряет медленный рассветее дымящееся паром ложе.Но это ветреная ночь, а ночиразличны меж собою, как и дни.И все порою выглядит иначе.Порой так тихо, говоря короче,что слышишь вздохи камбалы на дне,что достигает пионерской дачизаморский скрип турецкого матраса.Так тихо, что далекая звезда,мерцающая в виде компромиссас чернилами ночного купороса,способна слышать шорохи дроздав зеленой шевелюре кипариса.И я, который пишет эти строки,в негромком скрипе вечного пера,ползущего по клеткам в полумраке,совсем недавно метивший в пророки,я слышу голос своего вчера,и волосы мои впадают в руки.Друг, чти пространство! Время не преградавторженью стужи и гуденью вьюг.Я снова убедился, что природаверна себе и, обалдев от гуда,я бросил Север и бежал на Югв зеленое, родное время года.1970

Желтая куртка

Подросток в желтой куртке, приваляськ ограде, а точней – к орущей пастимадам Горгоны, созерцает грязьпроезжей части.В пустых его зрачках сквозит – при всейотчужденности их от мыслей лишних -унынье, с каковым Персейсмотрел на то, что превратил в булыжник.Лодыжки, восклицания девиц,спешащих прочь, не оживляют взгляда;но вот комочки желтых ягодицожгла сквозь брюки холодом ограда,он выпрямляется и, миг спустя,со лба отбрасывая пряди,кидается к автобусу – хотяжизнь позади длиннее жизни сзади.Прохладный день. Сырое полотнонад перекрестком. Схожее с мишеньюразмазанное желтое пятно;подвижное, но чуждое движенью.1970