Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 32

32

42Три месяца мне было что любить,что помнить, что твердить, что торопить,что забывать на время. Ничего.Теперь зима – и скоро Рождество,и мы увидим новую толпу.Давно пора благодарить судьбуза зрелища, даруемые намне по часам, а иногда по дням,а иногда – как мне – на месяца.И вот теперь пишу слова конца,стучит машинка. Смолкший телефони я – мы слышим колокольный звонна площади моей. Звонит собор.Из коридора долетает спор,и я слова последние пишу.Ни у кого прощенья не прошуза все дурноты. Головы склоня,молчат герои. Хватит и с меня.Стучит машинка. Вот и все, дружок.В окно летит ноябрьский снежок,фонарь висячий на углу кадит,вечерней службы колокол гудит,шаги моих прохожих замело.Стучит машинка. Шествие прошло.сентябрь – ноябрь 1961, Ленинград

Рождественский романс [22]

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необъяснимойсреди кирпичного надсаданочной кораблик негасимыйиз Александровского сада,ночной фонарик нелюдимый,на розу желтую похожий,над головой своих любимых,у ног прохожих.Плывет в тоске необъяснимойпчелиный хор сомнамбул, пьяниц.В ночной столице фотоснимокпечально сделал иностранец,и выезжает на Ордынкутакси с больными седоками,и мертвецы стоят в обнимкус особняками.Плывет в тоске необъяснимойпевец печальный по столице,стоит у лавки керосиннойпечальный дворник круглолицый,спешит по улице невзрачнойлюбовник старый и красивый.Полночный поезд новобрачныйплывет в тоске необъяснимой.Плывет во мгле замоскворецкой,пловец в несчастие случайный,блуждает выговор еврейскийна желтой лестнице печальной,и от любви до невесельяпод Новый Год, под воскресенье,плывет красотка записная,своей тоски не объясняя.Плывет в глазах холодный вечер,дрожат снежинки на вагоне,морозный ветер, бледный ветеробтянет красные ладони,и льется мед огней вечерних,и пахнет сладкою халвою;ночной пирог несет сочельникнад головою.Твой Новый Год по темно-синейволне средь моря городскогоплывет в тоске необъяснимой,как будто жизнь начнется снова,как будто будет свет и слава,удачный день и вдоволь хлеба,как будто жизнь качнется вправо,качнувшись влево.28 декабря 1961

Я как Улисс

О. Б.

Зима, зима, я еду по зиме,куда-нибудь по видимой отчизне,гони меня, ненастье, по земле,хотя бы вспять, гони меня по жизни.Ну вот Москва и утренний уютв арбатских переулках парусинных,и чужаки по-прежнему снуютв январских освещенных магазинах.И желтизна разрозненных монет,и цвет лица криптоновый все чаще,гони меня, как новый Ганимедхлебну земной изгнаннической чашии не пойму, откуда и кудая двигаюсь, как много я теряюво времени, в дороге повторяя:ох, Боже мой, какая ерунда.Ох, Боже мой, не многого прошу,ох, Боже мой, богатый или нищий,но с каждым днем я прожитым дышууверенней и сладостней и чище.Мелькай, мелькай по сторонам, народ,я двигаюсь, и, кажется отрадно,что, как Улисс, гоню себя вперед,но двигаюсь по-прежнему обратно.Так человека встречного ловии все тверди в искусственном порыве:от нынешней до будущей любвиживи добрей, страдай неприхотливей.1961

* * *

Бессмертия у смерти не прошу.Испуганный, возлюбленный и нищий, -но с каждым днем я прожитым дышууверенней и сладостней и чище.Как широко на набережных мне,как холодно и ветрено и вечно,как облака, блестящие в окне,надломленны, легки и быстротечны.И осенью и летом не умру,не всколыхнется зимняя простынка,взгляни, любовь, как в розовом углугорит меж мной и жизнью паутинка.И что-то, как раздавленный паук,во мне бежит и странно угасает.Но выдохи мои и взмахи рукмеж временем и мною повисают.Да. Времени – о собственной судьбекричу все громче голосом печальным.Да. Говорю о времени себе,но время мне ответствует молчаньем.Лети в окне и вздрагивай в огне,слетай, слетай на фитилечек жадный.Свисти, река! Звони, звони по мне,мой Петербург, мой колокол пожарный.Пусть время обо мне молчит.Пускай легко рыдает ветер резкийи над моей могилою еврейскоймладая жизнь настойчиво кричит.1961 (?)вернуться

22

Датировано 1962 в SP. – С. В.