Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 40

40

* * *

А. А. Ахматовой

За церквами, садами, театрами,за кустами в холодных дворах,в темноте за дверями парадными,за бездомными в этих дворах.За пустыми ночными кварталами,за дворцами над светлой Невой,за подъездами их, за подвалами,за шумящей над ними листвой.За бульварами с тусклыми урнами,за балконами, полными сна,за кирпичными красными тюрьмами,где больных будоражит весна,за вокзальными страшными люстрами,что толкаются, тени гоня,за тремя запоздалыми чувствамиВы живете теперь от меня.За любовью, за долгом, за мужеством,или больше – за Вашим лицом,за рекой, осененной замужеством,за таким одиноким пловцом.За своим Ленинградом, за дальнимиостровами, в мелькнувшем раю,за своими страданьями давними,от меня за замками семью.Разделенье не жизнью, не временем,не пространством с кричащей толпой,Разделенье не болью, не бременем,и, хоть странно, но все ж не судьбой.Не пером, не бумагой, не голосом -разделенье печалью... К тому жправдой, больше неловкой, чем горестной:вековой одинокостью душ.На окраинах, там, за заборами,за крестами у цинковых звезд,за семью – семьюстами! – запорамии не только за тысячу верст,а за всею землею неполотой,за салютом ее журавлей,за Россией, как будто не политойни слезами, ни кровью моей.Там, где впрямь у дороги непройденнойна ветру моя юность дрожит,где-то близко холодная Родиназа финляндским вокзалом лежит,и смотрю я в пространства окрестные,напряженный до боли уже,словно эти весы неизвестныеу кого-то не только в душе.Вот иду я, парадные светятся,за оградой кусты шелестят,во дворе Петропаловской крепоститихо белые ночи сидят.Развевается белое облако,под мостами плывут корабли,ни гудка, ни свистка и ни окрикадо последнего края земли.Не прошу ни любви, ни признания,ни волненья, рукав теребя...Долгой жизни тебе, расстояние!Но я снова прошу для себябезразличную ласковость добруюи при встрече – все то же житье.Приношу Вам любовь свою долгую,сознавая ненужность ее.1962

Крик в Шереметьево

И. Е.

Что ты плачешь,распростясь с паровозом.Что ты слушаешь гудкипоездные.Поклонись аэродромным березам,голубиному прогрессу России.Что ты смотришь все с печалью угрюмойна платочек ее новый,кумашный.Поклонись этой девочке юной,этой девочке, веселой и страшной.Что ей стоит нас любить и лелеять.Что ей стоит поберечь нас немного.Кто ей, сильной,заперечить посмеет.Только ждет она кого-то другого!Ничего!Ей не грозит перестарок.Не гожусь ей в сыновья,а уж рад бы...Посылаю ей все слезы в подарок,потому что не дожить мне до свадьбы.1962

* * *

А. Н.

Мы вышли с почты прямо на канал,который начал с облаком сливатьсяи сверху букву "п" напоминал.И здесь мы с ним решили расставаться.Мы попрощались. Мелко семеня,он уходил вечернею порою.Он быстро уменьшался для менякак будто раньше вчетверо, чем втрое.Конечно, что-то было впереди.Что именно – нам было неизвестно.Для тех, кто ждал его в конце пути,он так же увеличивался резко.Настал момент, когда он заслонилпустой канал с деревьями и почту,когда он все собой заполонил.Одновременно превратившись в точку.1962

На титульном листе

Ты, кажется, искал здесь? Не ищи.Гремит засов у входа неизменный.Не стоит подбирать сюда ключи.Не тут хранится этот клад забвенный.Всего и блеску, что огонь в печи.Соперничает с цепью драгоценнойцепь ходиков стенных. И, непременный,горит фонарь под окнами в ночи.Свет фонаря касается трубы.И больше ничего здесь от судьбыдействительной, от времени, от века.И если что предполагает клад,то сам засов, не выдержавший взглядпришедшего с отмычкой человека.1962

Ночной полет

В брюхе Дугласа ночью скитался меж тучи на звезды глядел,и в кармане моем заблудившийся ключвсе звенел не у дел,и по сетке скакал надо мной виноград,акробат от тоски;был далек от меня мой родной Ленинград,и все ближе – пески.Бессеребряной сталью мерцало крыло,приближаясь к луне,и чучмека в папахе рвало, и теклоэто под ноги мне.Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи.Над одною шестойв небо ввинчивал с грохотом нимбы своидвухголовый святой.Я бежал от судьбы, из-под низких небес,от распластанных дней,из квартир, где я умер и где я воскресиз чужих простыней;от сжимавших рассудок махровым венцомоткровений, от рук,припадал я к которым и выпал лицомиз которых на Юг.Счастье этой земли, что взаправду кругла,что зрачок не беретиз угла, куда загнан, свободы угла,но и наоборот:что в кошачьем мешке у пространства хитропрогрызаешь дыру,чтобы слез европейских сушить сереброна азийском ветру.Что на свете – верней, на огромной вельми,на одной из шести -что мне делать еще, как не хлопать дверьмида ключами трясти!Ибо вправду честней, чем делить наш ничейкруглый мир на двоих,променять всю безрадостность дней и ночейна безадресность их.Дуй же в крылья мои не за совесть и страх,но за совесть и стыд.Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горахили Бог пощадит -все едино, как сбившийся в строчку петитсмертной памяти для:мегалополис туч гражданина ль почтит,отщепенца ль – земля.Но услышишь, когда не найдешь меня тыднем при свете огня,как в Быково на старте грохочут винты:это – помнят менязеркала всех радаров, прожекторов, ликмой хранящих внутри;и – внехрамовый хор – из динамиков крикгрянет медью: Смотри!Там летит человек! не грусти! улыбнись!Он таращится внизи сжимает в руке виноградную кисть,словно бог Дионис.1962