Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 50

50

* * *

Зажегся свет. Мелькнула тень в окне.Распахнутая дверь стены касалась.Плафон качнулся. Но темней вдвойнетому, кто был внизу, все показалось.Была почти полночная пора.Все лампы, фонари – сюда сбежались.Потом луна вошла в квадрат двора,и серебро и желтый свет смешались.Свет засверкал. Намек на сумрак стерт.Но хоть обрушь прожекторов лавину,а свет всегда наполовину мертв,как тот, кто освещен наполовину.1963(?)

Полевая эклога

Стрекоза задевает волнуи тотчас устремляется кверху,отраженье пуская ко дну,словно камень, колодцу в проверку,чтобы им испытать глубинуи захлопнуть над воротом дверку.Но нигде здесь не встретишь ведра,ни тарелки, ни банки, ни склянки.Пустота, ни избы, ни двора,шум листвы, ни избы, ни землянки.Сруб колодца почти до бедра,неумолчно кричат коноплянки.Остается возможность во тьмуна веревке с шахтерской корзиной,через блок перекинув тесьму,распростившись глазами с низиной,опуститься в «бадье» самомув глубину на полет стрекозиный.Пядь за пядью веревка из руквверх уходит, а звезд и не видно.Черный мох наползает вокругна венцы, так что все они слитнорастворяются в сумраке вдруг,меж собой разделенные скрытно.Но до дна не достать; и темно.Вот и новый порядок смещений:приближается сверху окно.Мимо тянущих сыростью щелей,словно камень, уходит на дноотражение русских качелей.Перевернут наперсток ведра,шум листвы – словно гомон овечий.Сруб избы достает до бедра,да и церковь здесь в рост человечий.Под ногами чернеет нора, -только ноют суставы предплечий.Кто же ты, гулливер из лесов,распростившийся с сумрачной пущей,отодвинувший ногтем засов,но протиснуться в дверь не могущий,твердо помнящий принцип весов,но из лужи из пригоршни пьющий.Неужели считаешь и ты(и ничто уж не сдвинет с решенья,даже вкус и окраска воды),что на дне стрекозы отраженье,как и прежде, среди темнотыодиноко лежит без движенья.Заморозь и куски раскроши,но в осколках его не увидишь.Разведи в ней костер, осуши,но глазам не представится Китеж.Или ветром ее оглуши...Но ничем уж ума не насытишь.Неужели, считаешь, онахолоднее и глубже колодца, -ведь поверхность не слишком темна.Но наперсток напялить придется,добираясь ладонью до дна,чтоб не смог невзначай уколоться.Если что-то над грядкой встает,значит, каждый микрон в ней прополот.Что ж, пошарь, пусть ладонь поснуетпо грязи и почувствует холод.Там, где плоть до воды достает,дух еще и не брался за ворот.Есть доска и найдется бревно,возвести можно крышу над частьюэтой лужи, пробить в ней окнои со всею возможною страстьюустремиться мизинцем на дно;но конек заскребет по запястью.Где «колодец»? Дощатый этаж,облака и листва без просвета,мох, венцы, остальной антуражне дают тебе больше ответа.Где «колодец»? Молчащий пейзажнеподвижно глядит на атлета.Где же он? Видно, там, где весызамирают, пусты, одиноки.Может, там, где во время грозыприбавляется только что влаги.Или там, где биплан стрекозыраспростер свои крылья во мраке.Долго ищешь. Пора бы найтихоть обломок «пилотского» кресла.Пару щепок веревкой срасти -вот и крылья, лишь краска облезла...Но не сбейся в сравненьях с пути:стрекоза исчезает, исчезла.Настоящий изгнанник с собойвсе уносит. И даже сомненьюобладанья другою судьбойне оставит, как повод к волненью.Даже дом деревянный с трубойне уступит крыльца наводненью.Отраженья – тем более. Страхих на тусклой поверхности косит.Если плоть превращается в прах,как о том же двойник не попросит.«Уноси нас с собой на крылах».Стрекоза их, конечно, уносит.Нет, не тот изгнанник, когов спину ветер, несущий проклятья,подгоняет, толкая его,разрывая любые объятья,в бедный мозг, где сознанье мертво,проникая сквозь ветхое платье.Нет, не тот, кто виденьями полн,начинает тонуть в половодьях,как Назон возле сумрачных волн,ненавидящий душу и плоть их,словно бурей застигнутый челн,проклиная их ропот. Напротив.Это тот неуемный пловец,рассекающий грудью озера,шум листвы, словно гомон овецразличающий скрытых от взора,над которым пернатый певецраспускает все краски убора.Нет, не тот. И не тот, кто вездедаже собственной тени несносен,кто себя не встречает в водемеж верхушек листвяных и сосен.И не тот, кто рукой в пустотешарит так, что под кожею просинь.Настоящий изгнанник – никтов море света, а также средь мрака.Тот, чья плоть, словно то решето:мягче ветра и тверже, чем влага.Кто бредет по дороге в пальто,меньше леса, но больше оврага.Что ж. Замри и смотри в небесадо поры, когда облачным пряжамнужно вдруг превращаться в леса,становиться оврагами, скажем,набегая кустом на глаза,обращаясь к сознанью пейзажем.В близоруком величьи своем,с коим взгляд твой к пространству прикован,скрыто чувство, что странный объем,как залог тебе долгий, дарован,что от всякой прогулки вдвоеми от смерти вдвоем – застрахован.Звук стучит по воде, словно плеть(только брызги над ней не взлетают),проникая поверхность на треть(и круги растворяются, тают).Невозможно рубцы рассмотреть.Только тучи удары считают.Коноплян... коноплянки кричат,и Борей заглушить их не в силах.Только срубы колодцев торчат,как дома на татарских могилах.Дует ветер, и волны мельчат,и веревки бушуют в стропилах.В низкорослой стране ты не весьпродолжаешь упорно круженье(дом закрыт и в колодец не влезть),где помимо законов сложеньязаключается главная спесьв том, что в лужах здесь нет отраженья.То ли слезы здесь глуше угроз,то ль на волнах других, то ли тьмоюзаглушается ропот берез.То ли тот, кто здесь бродит с сумою,ищет ос, а находит стрекоздаже осенью, даже зимою.1963(?)