Русский романс - Пушкин Александр Сергеевич - Страница 101

101

507. Швейка[513]

Умирая в больнице, тревожно Шепчет швейка в предсмертном бреду: «Я терпела насколько возможно, Я без жалоб сносила нужду. Не встречала я в жизни отрады, Много видела горьких обид; Дерзко жгли меня наглые взгляды Безрассудных, пустых волокит. И хотелось уйти мне на волю, И хотелось мне бросить иглу, — И рвалась я к родимому полю, К моему дорогому селу. Но держала судьба-лиходейка Меня крепко в железных когтях. Я, несчастная, жалкая швейка, В неустанном труде и слезах, В горьких думах и тяжкой печали Свой безрадостный век провела. За любовь мою деньги давали — Я за деньги любить не могла; Билась с горькой нуждой, но развратом Не пятнала я чистой души И, трудясь через силу, богатым Продавала свой труд за гроши… Но любви мое сердце просило — Горячо я и честно любила… Оба были мы с ним бедняки, Нас обоих сломила чахотка… Видно, бедный — в любви не находка! Видно, бедных любить не с руки!.. Я мучительной смерти не трушу, Скоро жизни счастливой лучи Озарят истомленную душу, — Приходите тогда, богачи! Приходите, любуйтеся смело Ранней смертью девичьей красы, Белизной бездыханного тела, Густотой темно-русой косы!» 1873(?)

508. Казнь Стеньки Разина[514]

Точно море в час прибоя, Площадь Красная гудит. Что за говор? что там против Места лобного стоит? Плаха черная далеко От себя бросает тень… Нет ни облачка на небе… Блещут главы… Ясен день. Ярко с неба светит солнце На кремлевские зубцы, И вокруг высокой плахи В два ряда стоят стрельцы. Вот толпа заколыхалась, — Проложил дорогу кнут: Той дороженькой на площадь Стеньку Разина ведут. С головы казацкой сбриты Кудри черные как смоль; Но лица не изменили Казни страх и пытки боль. Так же мрачно и сурово, Как и прежде, смотрит он, — Перед ним былое время Восстает, как яркий сон: Дона тихого приволье, Волги-матушки простор, Где с судов больших и малых Брал он с вольницей побор; Как он с силою казацкой Рыскал вихорем степным И кичливое боярство Трепетало перед ним. Душит злоба удалого, Жгет огнем и давит грудь, Но тяжелые колодки С ног не в силах он смахнуть. С болью тяжкою оставил В это утро он тюрьму: Жаль не жизни, а свободы, Жалко волюшки ему. Не придется Стеньке кликнуть Клич казацкой голытьбе И призвать ее на помощь С Дона тихого к себе. Не удастся с этой силой Силу ратную тряхнуть, — Воевод, бояр московских В три погибели согнуть, «Как под городом Симбирском (Думу думает Степан) Рать казацкая побита, Не побит лишь атаман. Знать, уж долюшка такая, Что на Дон казак бежал, На родной своей сторонке Во поиманье попал, Не больна мне та обида, Та истома не горька, Что московские бояре Заковали казака, Что на помосте высоком Поплачусь я головой За разгульные потехи С разудалой голытьбой. Нет, мне та больна обида, Мне горька истома та, Что изменою-неправдой Голова моя взята! Вот сейчас на смертной плахе Срубят голову мою, И казацкой алой кровью Черный помост я полью… Ой ты, Дон ли мой родимый! Волга-матушка река! Помяните добрым словом Атамана-казака!..» Вот и помост перед Стенькой… Разин бровью не повел. И наверх он по ступенькам Бодрой поступью взошел. Поклонился он народу, Помолился на собор… И палач в рубахе красной Высоко взмахнул топор… «Ты прости, народ крещеный! Ты прости-прощай, Москва…» И скатилась с плеч казацких Удалая голова. <1877>

ИВАН ГОЛЬЦ-МИЛЛЕР

(1842–1871)

509. «Слу-ша?й!»[515]

Как дело измены, как совесть тирана,         Осенняя ночка черна… Черней этой ночи встает из тумана         Видением мрачным тюрьма. Кругом часовые шагают лениво;         В ночной тишине, то и знай, Как стон, раздается протяжно, тоскливо:                 — Слу-ша?й!.. Хоть плотны высокие стены ограды,         Железные крепки замки, Хоть зорки и ночью тюремщиков взгляды         И всюду сверкают штыки, Хоть тихо внутри, но тюрьма — не кладбище,         И ты, часовой, не плошай: Не верь тишине, берегися, дружище;                 — Слу-ша?й!.. Вот узник вверху за решеткой железной         Стоит, прислонившись к окну, И взор устремил он в глубь ночи беззвездной,         Весь словно впился в тишину. Ни звука!.. Порой лишь собака зальется,         Да крикнет сова невзначай, Да мерно внизу под окном раздается:                 — Слу-ша?й!.. «Не дни и не месяцы — долгие годы         В тюрьме осужден я страдать, А бедное сердце так жаждет свободы, —         Нет, дольше не в силах я ждать!.. Здесь штык или пуля — там воля святая…         Эх, черная ночь, выручай! Будь узнику ты хоть защитой, родная!..»                 — Слу-ша?й!.. Чу!.. Шелест… Вот кто-то упал… приподнялся…         И два раза щелкнул курок… «Кто и?дет?..» Тень мелькнула — и выстрел раздался,         И ожил мгновенно острог. Огни замелькали, забегали люди…         «Прощай, жизнь, свобода, прощай!» — Прорвалося стоном из раненой груди…                 — Слу-ша?й!.. И снова всё тихо… На небе несмело         Луна показалась на миг. И, словно сквозь слезы, из туч поглядела         И скрыла заплаканный лик. Внизу ж часовые шагают лениво;         В ночной тишине, то и знай, Как стон, раздается протяжно, тоскливо:                 — Слу-ша?й!.. <1864> вернуться

513

Пели как «жестокий романс».

вернуться

514

Фольклоризировалось. Первую строку поют так: «Словно море в час прибоя…». Имеются современные записи. Исполняют с небольшими изменениями и пропуском отдельных строф.

вернуться

515

Впервые исполнена в одесском «Благородном собрании» хором «Общества любителей музыки» (1864). Музыка Сокальского (кантата для хора с тенором в сопровождении фортепьяно и оркестра). Мелодия использована Шостаковичем в «Одиннадцатой симфонии».