Темная комната - Сейфферт Рейчел - Страница 48

48

Нет.

Слишком трудно. Во рту солено. Гортань саднит от отчаяния.

А если бы он вспомнил деда? Хорошее бы вспомнил? Было ли там вообще хорошее или одно только плохое?

Подкатывают слезы. Миха чувствует их в груди, чувствует, как они подступают к глазам. Старик спрашивает:

– Помните что?

Миха не отвечает, стоит не шевелясь.

Если я покажу, тогда он скажет: да, я был с ним знаком, или скажет: нет, я такого не знаю. Это будет уже кое-что. Хоть какой-то результат.

Миху прошибает пот.

– Постойте.

Нет, слишком трудно. Слова не идут, только слезы.

– Простите.

Дыхание перехватывает, глаза наполняются влагой.

– Простите.

Не отпуская велосипеда, он утыкается лицом в рукава, пытаясь укрыться от дневного света.

– Минуточку.

Женщина сходит с крыльца. Достает из авоськи рулон туалетной бумаги, отматывает и протягивает кусок Михе. Он вытирает лицо и нос. Женщина отрывает еще кусок. Иосиф Колесник смотрит под ноги. Его жена берет у Михи велосипед и, прислонив его к забору, уходит в дом.

Старик поражен. У него во дворе плачет немецкий парень. Миха боится, что еще и рассердил старика, но тот молчит. Он опускается на ступени веранды. А Михе нестерпимо хочется сесть рядом, прислониться к гладким деревянным перилам. Его жена выносит Михе водки и носовой платок, но она явно недовольна. Миха знает, она хочет, чтобы он ушел, и муж ее хочет того же. Перестань плакать и иди.

– Иосиф Колесник.

Старик прижимает руку к груди.

– Елена Колесник, моя жена.

Та кивает, и тогда старик встает.

– Пожалуйста, уходите.

Он произносит это тихо, подступая к Михе, спускаясь ниже на ступеньку.

– Это было давно. Худое время. Я старик. Пожалуйста, уходите.

Странно, что он говорит «пожалуйста». Есть в этом какая-то неспешность, доброта. Он протягивает руку; и этим жестом гонит Миху прочь от своего дома.

Миха теперь так к нему близко, что может заглянуть в глаза, но не заглядывает. Может показать дедов снимок, но не показывает. Слишком это трудно, к тому же начинает смеркаться. Он садится на Андреев велосипед и уезжает.

* * *

К дому Андрея он подкатывает уже затемно. Дома никого нет. Миха моется, бреется и ложится в постель. Не выключая света, лежит и смотрит в стену, а воспоминания о прошедшем дне болью отдаются в голове.

Позже, постучавшись, входит Андрей с ужином на подносе.

Миха протягивает ему свой бокал пива, сам пьет из бутылки. Миха ест, а Андрей молча сидит рядом. У Михи все еще припухшие от давешних слез веки; Андрей не мог этого не заметить. Он сидит с Михой, и Миха рад.

Через два дня я буду рядом с Миной.

Миха снова плачет, и Андрей забирает с колен поднос и укрывает ноги одеялом. Гасит свет и в темноте, перед уходом, шепотом говорит какие-то слова. Михе неясно, что он говорит, но так приятно его слушать. Слушать чей-то голос, а потом погрузиться в сон.

Дома, весна 1998-го

Весна идет своим чередом. Миха ездит в школу на велосипеде, благо погода хорошая, бьется над Шекспиром с выпускным классом, прогуливается с ома по парку.

Он, однако, не оставил зимних привычек и почти каждый день после занятий ходит в библиотеку. Иногда читает, чаще просто сидит – эдакое покойное время после работы. Миха и сам толком не знает, зачем он здесь, поэтому держит свои походы в тайне; всякий раз возвращается домой раньше Мины и стряпает ей ужин.

Жизнь продолжается, хоть он к этому и не готов.

* * *

Михаэль сидит на краю ванны, а Мина пристроилась на унитазе.

– Ты думаешь, ты беременна?

– Подожди.

Мина берет Михаэля за запястье и поворачивает так, чтобы была видна секундная стрелка.

– А эти тесты надежные?

– Лучше любых докторов, как говорит Сабина.

– Тогда почему они ими не пользуются?

Мина пожимает плечами.

– В общем, вот. Голубая полоска или не голубая?

Она протягивает Михе узкую белую бумажку, и он разрывает ее сверху, как показано в валяющейся на полу инструкции.

– Голубая.

– Понятно.

Миха не в силах сдержать улыбку. Перестань улыбаться.

– И что ты думаешь?

– Что это голубая полоска.

– Нет, я имею в виду, ты хочешь ребенка?

– Я беременна. И я рожу ребенка.

– Правда? То есть я хотел спросить, ты рада?

Скажи, что рада, ну, пожалуйста. Мина сидит, закрыв лицо руками, голос глухо доносится из-под ладоней.

– Так ты рада?

– Да. Думаю, да.

– Думаешь?

Мина смеется. Ну как ей не радоваться, думает Миха.

– Я рада. Здорово будет. Я рада.

Она встает и, обняв Миху, увлекает его из ванной. Он так счастлив снова оказаться дома, счастлив быть рядом с ней.

* * *

Михино письмо прибывает из Белоруссии много позже его самого. Примерно через месяц. Мина плачет над ним.

– Никакой ты не трус. Ты ведь отважился поехать туда и все это пережить.

Она говорит, будто все навсегда в прошлом. Миха не отвечает. Она ведь ничего не знает об Иосифе Колеснике, о тех слезах и о фотографии, которую он вез в далекую Белоруссию, но так и не показал.

* * *

Миха теперь видеть не может дедов снимок.

Если бы только можно было его выкинуть.

В воскресенье ома варит кофе, а Миха выкладывает припасенные для нее газетные вырезки. Он стоит у окна – фотография в кармане – и ждет удобного момента, когда ома усядется. Она отворачивается, чтобы отрезать себе кусочек пирога, и Миха проскальзывает в спальню.

Вставь ее обратно, садись и пей кофе.

Именно это Миха и собирался сделать, а теперь застрял на месте. Сидит на мягкой бабушкиной постели с альбомом на коленях.

Опа, новоиспеченный муж, во время медового месяца. Аскан без пиджака на фоне озера, снова вставленный в прорези страницы. 1938-й. Миха листает назад, на семнадцать лет раньше, когда опа был папой. Опа за руку с маленькой Катрин. Аскан в темном костюме, с улыбкой склонившийся над сыном в колыбельке.