Темная комната - Сейфферт Рейчел - Страница 50

– А-а.

Бернт набивает полный рот. Похоже, он увиливает.

– Я хотел спросить, как ты думаешь, могло с ним что-нибудь такое произойти? Или сам он совершил на войне нечто такое, из-за чего потом стал пить?

– Возможно. Возможно.

Может быть, он вправду не знает.

– Да, он пил, и иногда так напивался, что нам приходилось убегать из дому. Мутти, твоя ома, уводила меня и Катрин, и мы гуляли в парке, пока он не приходил в себя.

– Однажды он выбил окно, так ведь?

– Да. Тебе твоя мать рассказала? Да.

– Почему?

– Почему? Я не знаю. Ну, он злился, хотел показать, на что способен.

– А как это случилось?

– Он разбил окно кулаком, и мутти нас увела. Но я не таким его запомнил, понимаешь? Не это я сейчас вспоминаю.

– А что?

– Знаешь, он был замечательным отцом.

Бернт краснеет. Миха, несмотря на все внутренние запреты, не в силах сдержать улыбку; ему приятно это слышать, приятно видеть дядину любовь.

– Он был добрый. У отцов моих друзей было много правил и запретов: этого не смотри, этого не слушай и все такое. Но папа другой был. Он разрешал нам бегать по дому и петь, поднимать дом на уши. Ему это нравилось. Я бы даже сказал, он это обожал.

– Так. А когда он напивался или был слегка пьян? Он вел себя иначе?

– Не знаю. Думаю, да. Можно и так на это дело смотреть.

– Но ты смотришь по-другому?

– Да. Не знаю. Я никогда об этом не задумывался, Миха.

– А не кажется тебе, что в нем всегда это скрывалось?

– Алкоголизм?

– Жестокость.

– Да не был он жестоким.

– Но он ведь разбил окно. Вам приходилось убегать из дома. То есть я хочу сказать, что вы боялись, и ома тоже боялась, наверное.

– Послушай, Михаэль. Таких случаев за все годы было три, максимум четыре. Да, он напивался пьяным, раздражался, и мы уходили, пережидали это на улице. Но это было, как я уже сказал, своего рода исключение и только.

Бернт сердито улыбается. Они молча едят, а Миха думает.

Возможно, он прав.

Я нахожу совпадения, наверно, потому, что нарочно их ищу, а не потому, что они на самом деле существуют.

Опа пил, потому что он убивал. Опа убивал, потому что пил. Опа пил, потому что мы проиграли войну, потому что чувствовал себя виноватым, потому что долго находился в плену.

– Как ты думаешь, опа кого-нибудь убивал?

Дядя отводит глаза. Миха до отказа набивает рот. Ему приходит на ум, что и дядя может сделать то же самое. И тогда они оба притворятся, будто Миха ничего такого не спрашивал. Но Бернт отвечает.

– Он был солдат.

– Он был в SS.

– Waffen SS, Миха. Солдат.

Миха ждет еще немного, хотя знает, что это весь ответ, и больше ничего спрашивать не решается.

Выходной. Первый день лета, острые зеленые листочки. К завтраку Мина покупает свежего хлеба и заявляет, что они поедут за город и, может быть, останутся там ночевать.

– Меня сегодня утром не тошнило. Ничуть.

Улыбаясь, она закладывает в тостер новый ломтик хлеба, наливает еще стакан сока, кладет ноги на Михины колени.

– В Таунус?

Здорово будет видеть, с каким удовольствием Мина уплетает обед на свежем воздухе.

– Может, в Одер Фогельсберг? Возьмем у Сема машину. Найдем гостиницу, а завтра к вечеру вернемся.

– Пойдем пешком. Мы еще долго не сможем ходить в походы, когда он появится.

Миха кладет руку на ее пока еще плоский живот. Мина улыбается.

– Как хочешь.

– Ага, отлично. Я схожу в подвал за палаткой.

Когда Миха поднимается обратно, Мина говорит:

– Это здорово. Правда, это замечательно?

– Да, конечно.

И целует ее. Он понимает, что она хочет сказать: оставь деда Аскана дома.

Миха о нем не упоминает, смеется и улыбается все выходные. Он весел и счастлив с Миной и будущим малышом. Но Аскана он дома не оставил. Даже когда Мина разводит костер, а Миха составляет список имен для ребенка, опа сидит рядом с ним на холодной вечерней траве.

Звонит телефон, и Мина перехватывает Михину руку, тянет обратно на софу.

– Десять уже было. В будни не следует звонить после десяти вечера.

Миха держит Мину за руки. По громкой связи гулко разносится голос Луизы.

– Послушай-ка, братец, я не знаю, зачем тебе это надо, но прошу, будь поосторожнее, самую малость поосторожнее, ладно? И не вздумай донимать бабушку глупыми вопросами, как Бернта, потому что иначе ты еще хуже, чем я думала. А если ты меня сейчас слышишь, а ты меня слышишь, держу пари, тогда ты к тому же и трус несчастный.

Секунду-другую она громко дышит – и бросает трубку.

– Господи, Михаэль! Что ты натворил?

Миха на кухне помогает маме готовить обед. Ему не по себе. Мать откидывает волосы с лица, она тоже нервничает. Это видно по глазам.

Бернт рассказал Инге, та рассказала Луизе и заодно, наверное, мутти. Несомненно, мутти в курсе.

Миха не знает, нужно ли что-нибудь говорить.

– Михаэль!

Он перестает орудовать ножом и смотрит на мать. Смерив его взглядом, она отворачивается к открытой духовке.

– Мне просто стало интересно, почему его так долго не было. Почему русские его держали.

– Много кого держали. Это было в порядке вещей. И так было почти у всех моих одноклассников. Если отцы не погибали – значит, оказывались в плену.

– Знаю. Но может быть, не все были пленными. Простыми пленными.

Мать захлопывает духовку.

– Он ничего не делал, Михаэль.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Ты тоже интересовалась?

– Нет. Разумеется, нет.

– Ты его спрашивала?

– Не пришлось.

– Тогда откуда ты знаешь? Как ты можешь знать?

– Да потому что я знала своего отца. Ты его никогда по-настоящему не знал, Михаэль, ты был слишком маленький.

– Так все просто?

– Да.

– Ну да, конечно. Поэтому мне и возразить нельзя, да? Я ведь никогда не узнаю его так, как ты, верно?

В горле пульсирует кровь. Никогда прежде они так не разговаривали. Мать нахмуривается.

– Да. Верно.

– Тебе было тринадцать, когда он вернулся.

– Двенадцать.

– Тогда и ты его не знала. Он всю твою жизнь отсутствовал.

– Он был мой отец. Просто Аскан. Вот и все.