Темная комната - Сейфферт Рейчел - Страница 52

52

– Передай Мине привет.

– Передам.

– Передай ей еще, что мой брат – заносчивый засранец.

– Передам.

– Куда ж ты денешься.

Внизу лестницы Луиза высмаркивается. Миха прислушивается, а потом закрывает дверь.

* * *

В детстве мы с сестрой часто дрались. Жестоко, с царапаньем и пинками, иногда до крови.

Помню, как-то подрались дома у бабушки с дедушкой. Я разошелся дальше некуда. Мы находились наверху лестницы, и я лежал на полу. Вопли, икота и все такое. Я пытался дотянуться и лягнуть Луизу, но до нее было не достать. Она сидела на верхней ступеньке и тоже плакала, широко раскрыв рот. Из ее разбитой губы текла кровь, и зубы были красные. Наверное, это я ей заехал.

И тут на лестничную площадку, где я лежал, пришел опа, обнял меня, притиснул к груди, прижался щекой к моим волосам. Я помню его запах – мыло и сигареты.

Другой рукой он обнял Луизу. Помню, что и к ее волосам он прижался щекой, но я не придал этому значения. После, возможно, я ревновал, но в тот момент мне было все равно. Рядом опа, как тут можно злиться? Когда опа был рядом, все было хорошо.

* * *

Миха под дождем катит из школы домой. Льет так сильно, что приходится снять очки, чтобы разглядеть дорогу. Рядом в фонтанах брызг голосят машины. Он добирается до дому насквозь промокший и, переодевшись, залезает в постель. Долго не засыпает, лежит и смотрит, как угасает день. Хочется есть, но Мина еще не пришла, к тому же он никак не может согреться. Думает о дедовой фотографии, которая лежит в кармане мокрых брюк, брошенных на пол в ванной среди другой сырой одежды.

Звонит телефон, в квартире уже темно. Он задремал, потерял счет времени, а телефон гулко дребезжит в холодном безмолвии прихожей.

– Что вам нужно?

Вопрос? А он еще и представиться не успел.

– Что вы хотели меня спросить?

– Простите? Кто это?

Но Михе уже известно, кто это, и дрожат руки – еще до того, как он обрел способность думать, способность говорить. Нет.

– Это Иосиф Колесник. Звонит из Белоруссии. Задавайте ваш вопрос.

Тишина в трубке, затем тяжелое дыхание. Быть или не быть? Миха помнит, как добр был к нему этот старик. Вежлив. Но сейчас он сердит.

– Извините. Господин Колесник, вы должны меня простить. Я спал. Утратил чувство времени…

– Вы журналист?

– Нет.

– Вы хотите спрашивать обо мне?

– Нет.

– Нет?

– Я не журналист.

– Кто вы?

– Михаэль Лехнер.

– Вы это уже говорили.

– Я учитель.

– Что вы хотите от меня?

Миха не находит ответа. Такого ответа, который бы не относился к деду, а упоминать деда ему не хочется.

– Что вы хотите от меня, господин Лехнер?

– Вы помните немцев, оккупацию. Мне так сказали.

Ответа нет, слышно одно только дыхание. Тяжелое, испуганное; глубокий вдох.

– Я хотел поговорить с кем-то о тех временах. Что происходило в вашем городе, когда пришли немцы.

– Вы еврей.

Это был не вопрос.

– Нет. Нет. Я немец. Я хочу сказать, я не еврей.

– Так какой у вас вопрос?

– Господин Колесник, я неуверен, что по телефону…

– Вопрос!

Хрипло кричит он. Его голос врывается в Михины уши.

Миха вешает трубку.

* * *

Миха потрясен звонком и злостью, с какой говорил Колесник, но молит Бога, лишь бы он снова позвонил.

* * *

Миха не ходит на работу. После того как Мина уходит в больницу, он звонит в школу, сказывается больным и весь день сидит на кухне с телефоном в обнимку.

Спустя четыре таких молчаливых дня он выходит на работу, а когда на пятый день возвращается домой, находит письмо.

* * *

«Герр Лехнер!

Пожалуйста, примите мои извинения. Я пережил это здесь, а вы, я думаю, знаете, что тогда были страшные времена.

Пожалуйста, поймите. Вряд ли я смогу ответить на ваши вопросы. Мне больно вспоминать те годы. Я предпочитаю о них не говорить.

Иосиф Колесник».

Михаэль раз за разом перечитывает тщательно выстроенные, осторожные фразы. Почерк аккуратный, с наклоном.

* * *

– Почему ты мне не сказал о нем?

– Потому что я тогда расплакался, Мина, и не показал ему фотографию.

– Почему ты мне не сказал о его звонке?

– Все потому же. Я повесил трубку, сбежал. Не знаю.

Мина вздыхает, и Миха краснеет от стыда. Она отодвигает от себя письмо и, опершись на стол, подпирает рукой поясницу. Вес ребенка уже сказывается на ее походке и осанке.

– Что ты ему сказал? Я имею в виду там, в Белоруссии.

– Ничего. Я хотел его расспросить, но у меня не хватило смелости, и он меня прогнал. Попросил меня уйти.

– Он еврей?

Миха качает головой.

– Всех евреев убили.

– Хватит. Я так больше не могу, Михаэль.

Мина качает головой и открывает рот, чтобы сказать еще что-то, но Миха ее перебивает.

– Я, наверное, туда поеду.

– Куда?

– В Белоруссию, поговорю с ним.

– Но он попросил оставить его в покое.

– Я и оставлю его в покое. Только узнаю про деда. О нем самом спрашивать не буду.

– Он просто-напросто тебя прогонит.

– Может быть, не знаю. Я ему напишу, съезжу еще раз. На следующих каникулах, где-нибудь в будущем месяце.

– К черту, Михаэль.

Мина поднимается и ходит по комнате. Прислоняется к двери, отвернувшись.

– Мина.

– Я так больше не могу. Это отвратительно, Михаэль. Не желаю терпеть такое в своем доме.

– Прости, Яшин. Прости меня, и мы больше никогда не будем об этом говорить. Просто я поеду и все узнаю.

– Зачем тебе знать? Мне это непонятно. Правда. Зачем тебе знать?

Миха пожимает плечами. Но она стоит спиной и его не видит.

– Просто так.

– Что хорошего из этого выйдет?

– Я не верю, что ты действительно так думаешь, Мина.

– Думаю. И тебе бы следовало. Попробуй взгляни на это с чьей-нибудь стороны. Меня, твоей матери господина Колесника. Подумай о других людях.

– Я думаю.

– Врешь.

Миха со злостью смотрит ей в спину, понимая, что она права.

– Это мой дед. Вы помните, как он расстреливал евреев из вашей деревни?

– Да ну тебя!

– Что? Так это твой вопрос! Разве не это ты хочешь спросить?

Она поддает ногой дверь и снова упирается кулачками в поясницу. Михаэль за столом плачет.