Дурные мысли - Сексик Лоран - Страница 21

— Да, ваша честь, я признаю себя виновным!

— Вы можете привести какие-либо смягчающие обстоятельства?

— У меня слабая конституция, ваша честь.

— Как защита ваш аргумент слабоват.

— Я только стараюсь все вам объяснить, ваша честь.

— Хватит играть словами. Если бы сирийцев было больше, могло дойти до гибели людей. И извольте не называть меня «ваша честь»!

В битком набитом зале толпились мои товарищи и члены кибуца Тель-Дан, куда мы вынуждены были перебраться после событий — не трудно догадаться, каких именно. Атмосфера в зале была тяжелая. Было слышно жужжание мошкары. Осуждающие взгляды со всех сторон били в меня, но только один ранил больнее, чем сабельный клинок. В глазах Маши не было ничего, кроме неприязни.

Я слишком поздно подал сигнал тревоги. Огонь распространился на поля, сжигая наш урожай, обугливая наши деревья. Людям, которые спали не раздеваясь, с оружием, удалось застигнуть арабов-поджигателей на месте и прогнать их. Наше тощее стадо умирало под стеной коровника, повсюду валялись зарезанные куры. Бык обгорел. Виновен, ваша честь.

— Натан Левинский, приняв во внимание изложенные здесь свидетельства вашей вины, я как ответственный за безопасность северного региона вынужден требовать вашего отъезда и исключения из списка членов кибуца. Государство, фундамент которого мы ныне закладываем, пока не может принять людей, которые так несознательно, как вы, относятся к своему долгу. Кое-кто здесь называл вас «типом из диаспоры». На мой взгляд, это слишком мягкое определение. Я лично выбрал бы одно из двух: «трус» или «слабак»… Итак, возвращайтесь в город. Возможно, в омещанившихся пригородах Тель-Авива вам и найдется какое-нибудь применение, хотя я и в этом не уверен. А теперь, прежде чем закрыть это малоприятное заседание, я хочу спросить: не желает ли кто-нибудь выступить в защиту обвиняемого?

Один голос перекрыл поднявшийся в зале враждебный ропот. Только один голос — безмолвный, выраженный лишь жестом. «Его честь», ухватившись за стол, изумленно воззрился на Машу.

— Ну, если вам есть что сказать, говорите, — позволил он.

Все взоры обратились к моей подруге. Скрепя сердце мне пришлось взять слово; я чувствовал, как в душе ее растет чувство отчаяния, и взмолился:

— Маша, придержи язык!

— Я скажу все, что пожелаю, — отрезала моя любовь, не размыкая губ. — Тебе представляется уникальная возможность загладить вину и внести свою лепту в общее дело. Ты должен открыть свои способности!

— Нет, я хочу покончить с этим проклятием. Здесь, на этой тысячелетней земле, я тоже хочу стать новым человеком. Не открывай секрета, который я хранил все эти годы!

— Ты должен служить нашему государству, и если неспособен держать ружье, помогай так, как можешь. Повтори прокурору то, что я тебе сейчас сказала, иначе мне придется это написать!

— Ваша честь, — выдохнул я, краснея от стыда, — Маша хочет предоставить в ваше распоряжение некоторые сведения.

— Пусть говорит, — благосклонно кивнул тот.

— Видите ли, ваша честь, она — немая.

— Ну а как же ты понимаешь, что она хочет сказать?

— В этом-то все и дело…

Он выругался по-русски и бросил:

— Натан Левинский, мало того, что по твоей милости горят наши кибуцы, ты хочешь еще разжечь гнев зала, и без того уже настроенного против тебя? Не вздумай издеваться над нами, недостойный сын Израиля!

Я готов был принять все оскорбления и упреки, но называть меня недостойным сыном, пусть даже и всего народа Израиля, значило оскорблять мою мать. Я решил заставить Машу замолчать, но она, кипя от ярости, нацарапала пару слов на клочке бумаги и передала эту записку на стол судьи.

Мрачный мужчина медленно прочел ее, и в голове его поднялась сумятица. «Один задохлик какой-то, другая мифоманка… Куда я попал? Что я делаю здесь, когда англичане гонят наших братьев прочь из Хайфы?» Наконец он обратился к публике:

— Дорогие друзья, если верить заявлению этой девушки, наш обвиняемый — настоящий феномен природы. Натан умеет читать мысли!

Зал разразился криками гнева и недоверия. Меня приняли за обманщика. «Одноухий голову потерял!» «Девчонка сошла с ума!» «Они сирийские агенты!» Судья сориентировался в общем настроении.

— Ну, великий пророк Израиля, покажи-ка нам, на что способен. Я поразмыслю, а ты скажи — о чем!

Публика затаила дыхание, как будто в ожидании моей казни.

В мыслях судьи преобладали мечты о могуществе. Он представлял себя, задрапированного в тогу, во главе верховного суда грядущего Иудейского государства.

— Вы мечтаете, — сказал я, — после того, как будет завоевана независимость, удалиться в маленький кибуц и посвятить свои дни возделыванию апельсинов.

Он грохнул кулаком по столу, вскочил и, объявив заседание закрытым, удалился разъяренный. Публика, пошумев, разошлась. Маша подошла ко мне, окинула ненавидящим взглядом: «Ты так легко не отделаешься!»

Любовь свою я, несомненно, потерял. Но в то же время на душе стало легко: я сбросил бремя своего прошлого.

Я решил попутешествовать. Мне хотелось побывать за Иорданом, посетить красные скалы Петры, рынок Дамаска, исходить весь Синай, пересечь Красное море, на плоту или посуху, если будет на то Божья воля, увидеть Александрию, подняться по Нилу до Абиссинии. Если верить легендам, там еще жили, вдали от мира, потомки Соломона. Евреи — и чернокожие!

Всегда приятно убедиться, что кому-то на свете есть на что жаловаться больше, чем тебе.

Насытив душу феерическими пейзажами и случайными дорожными знакомствами, я вернусь к себе домой, чтобы больше никогда не покидать семью. Потому что на Украине или в любом другом месте на Земле не найти ничего прекраснее, чем родное местечко. Ни млеко и мед Земли обетованной, ни финики Галилеи, ни апельсины Яффы, ни даже Машины глаза и семь чудес света — ничто не могло быть слаще улыбки матери, вновь обращенной ко мне.

Меня взяли ранним утром, когда я спал, улыбаясь ангелам прошлого. Бесцеремонно разбудили и вывели наружу. Попрощаться с подругой я не успел, но, надо полагать, Маша была с ними в сговоре.

Мне завязали глаза и швырнули на заднее сиденье автомобиля. Мы ехали добрых два часа по каким-то извилистым дорогам. Я даже не пытался заглянуть в мысли своих стражей, чтобы выяснить цель поездки: маму я потерял, Машу тоже, и теперь мне было безразлично, куда покатится моя собственная жизнь.

Вскоре в окно повеяло морским воздухом. Мы ехали по берегу. Еще через минуту машина остановилась. Меня ввели в какой-то дом, на пороге сняв повязку с глаз. В конце коридора, в комнате с облупленными стенами, за письменным столом сидел человек мрачного вида, в военной форме цвета хаки. Конвоиры вышли, оставив нас вдвоем.

Мы долго молчали, сидя лицом к лицу и глядя друг другу в глаза. Незнакомец нервно постукивал по столу маленькой деревянной линейкой. В его мысли я проникнуть не мог. Они словно прятались за зеркалом, в котором отражалось лишь мое собственное сознание.

— Значит, в мыслях читать ты не умеешь, — произнес он наконец без всяких предисловий.

Я упрямо помотал головой.

— Твоя подруга Маша утверждает противоположное. Она лжет?

Я молча кивнул, огорченный открытием, что меня снова предала женщина.

Незнакомец достал из ящика стола кипу газетных вырезок и подвинул ко мне.

— А это что — антисемитская пропаганда? Там были все публикации обо мне из «Бильдцайтунг», полный обзор прессы. В некоторых статьях имелись и фотографии. Я понял, что сильно изменился. Время надо мной поработало.

Незнакомец поднялся, положил мне руку на плечо и сказал с притворным дружелюбием:

— Мы долго разыскивали тебя, Натан Левинский. И уж теперь никуда не отпустим.

Его называли «Моссад», то есть «Угрюмый», из-за его суровой внешности, низкого и монотонного голоса, а иногда еще — «майор Алеф». Но подлинного имени главы еврейской секретной службы не знал никто. Моссад был не из тех, кто дает обещания впустую. В течение года, какие бы поручения я ни выполнял, шагу нельзя было ступить, чтобы какой-нибудь капрал его маленькой армии не следил за мной. Я мечтал о путешествиях — и тут уж попутешествовал всласть. Я объездил всю Палестину, обошел пешком все арабские деревушки от равнин Галилеи до пустыни Негев. Исходил вдоль и поперек улицы священного города Иерусалима. Я заходил в дома, ночевал в полях, молился в мечетях — переодетый, под чужой личиной, чуждый самому себе.