В убежище (сборник) - Борге Берхард - Страница 21

— Пауль, забудем, что тут произошло. Я была не в себе. У меня сегодня с утра не в порядке нервы. И, пожалуйста, сделай одолжение, никому ни о чем не рассказывай.

— Разумеется, — ответил я. — Ничего и не было. Во всяком случае, не было ничего такого, что я мог бы занести в свой дневник галантных похождений. Я, знаешь ли, люблю описывать свои донжуанские победы, чтобы потом развлекать друзей в пьяной компании. Но я не хвастун. И с тобой у меня ничего не вышло. Так что можешь не беспокоиться.

— Пауль, не надо так… Ты прекрасно знаешь, я не хотела тебя обидеть.

Но мне было скверно. Да, очень скверно было у меня на душе. Чтобы согреться, я сел на весла и греб нарочито сильными, резкими рывками. Мы медленно огибали проклятый остров. Потревоженный тролль уснул, подставляя солнцу горы мускулов. Я смотрел на него с неприязнью: странные нелепые возвышения торчали повсюду, как клубни картофеля. Меж крутых скал было несколько бухт, куда могла причалить небольшая рыбацкая лодка. Но никакой лодки я не обнаружил.

На всем пути мы не сказали друг другу ни единого слова. Моника сидела почти неподвижно и смотрела вдаль. Она то и дело поправляла платье и особенно строго следила за подсохшей юбкой. Я старательно работал веслами. Чайки кружили над нами и орали отвратительными голосами. Внезапно у меня сжалось сердце, я почувствовал тупую, гнетущую боль. Ах, это проснулась моя совесть, меня терзал стыд… Что же за гадость такая?

«Эх, Пауль, Пауль! — подумалось мне, — Друг позвал тебя на помощь, а ты, скотина, пытался соблазнить его девушку! Как ты теперь поведешь себя с Арне? Взрослый человек, уж давно не мальчик! Стыдно, Пауль Рикерт».

— Спасибо, Пауль! — произнесла Моника, выбравшись на причал. — Ты меня замечательно покатал!

Она, видно, заметила кислое выражение моей физиономии и тихо добавила:

— Не надо расстраиваться: все было прекрасно. И мы можем все повторить, когда на небе не будет ни единого облачка…

* * *

Арне возвратился домой лишь под вечер. При виде меня он подошел и положил руку мне на плечо. У меня засосало под ложечкой. Но не мог же он знать! К счастью, это была ложная тревога. С добродушной улыбкой он произнес:

— Мой дорогой управляющий! Настало время приступать к исполнению обязанностей, которые ты соблаговолил на себя принять. Я, видишь ли, совершенно забыл про лошадь. С голоду она конечно не померла, она, по-моему, привыкла жить на подножном корму, но все же неплохо было бы ее найти, завести в стойло, задать ей овса и воды, ну и… по возможности привести в порядок. Конюха-то мы уволили. Все необходимое есть в конюшне. Там и гребень, и скребница, и уздечка. Ты видел. Ты ведь умеешь обращаться с лошадьми?

— Да, конечно, Арне! — пробормотал я. — Я все сделаю. Я был рад возможности поработать и хоть как-то загладить свою вину. Но когда через полчаса я стоял перед лошадью, занимаясь ее гривой, я неожиданно осознал ужасную истину. Я влюблен в Монику. Я безумно, страстно, ревниво любил ее уже очень давно. Я, Пауль Рикерт, который всегда дорожил мужской дружбой, по уши влюбился в невесту своего друга, в то время, как моя несомненная надежность в подобного рода вещах была буквально притчей во языцех и опорой моей репутации! Смех, ей Богу! И что же теперь делать? Я не мог уехать — все решили бы, что я просто струсил, испугался грядущей ночи в желтой комнате… Нет, это решительно невозможно. Но сколько же можно скрывать свои чувства и обманывать друга? Сколько, наконец, может живой человек противиться искушению? Это во многом зависело от Моники.

Что с ней сегодня? Почему она предложила поехать кататься? Может, ей тоже хотелось побыть со мной наедине? Любит она меня? Любила ли Арне? Возможно, она его не разлюбила, и все это было лишь слабостью, естественной пассивностью перепуганной девушки, оказавшейся во власти мужчины. Недаром она поспешила принять строгий тон и даже сказала: забудь. Потом она, правда, опять меня вроде бы обнадежила, но тут-то могла быть другая причина — сочувствие, жалость…

Да, приходилось признать, что Моника для меня была — «терра инкогнито». Казалось, в ней жили два разных существа, и она, независимо от собственной воли, проявлялась то так, то эдак. Но если одно — лишь личина, маска, то не открылось ли ее истинное лицо предо мной в убогой рыбачьей хижине, на старых сетях, на дощатом полу, согретое и разбуженное моими собственными руками? И снова во мне бушевало жаркое алое пламя…

Видно, мое возбуждение, вызванное рисующимися мне фантастическими картинами, передалось старой лошади: она явно занервничала.

— Ну-ну, успокойся, старушка! — сказал я вслух и похлопал ее по крупу. Ты ведь не жеребенок! Почтенная, пожилая кобыла — и такие дела… Или ты воображаешь, что твои предки были горячими арабскими скакунами?

Но лошадь ответила мне перепуганным ржанием и даже попыталась встать на дыбы, да так резво, что выбила у меня из рук гребень. Прижав уши, она таращилась в распахнутую дверь конюшни.

— Черт тебя побери! — рявкнул я на нее и оглянулся. У конюшни стояли двое.

— Мы вам кажется помешали, милый Рикерт? Голос Пале с красивыми модуляциями подействовал успокаивающе если не на лошадь, то хоть на меня. Я вышел из конюшни и прикрыл за собой дверь.

— Никоим образом, господин Пале! — ответил я. — Рад вас видеть! Чем могу служить?

Рядом с Пале стоял чрезвычайно своеобразный субъект. Горбатый и перекошенный — одно его плечо было значительно выше другого, с непропорционально большими руками, болтавшимися на уровне колен, ни дать ни взять рачьи клешни, — с широким, плоским, монголоидным лицом, неравномерно заросшим реденькой недельной щетиной, и глазками-щелочками, запрятанными в складках кожи. Его глаза казались светлыми, почти желтыми, а взгляд был колючий, недобрый. На нем был большой и бесформенный прорезиненный балахон, хотя давно уже жарко светило солнце и на небе не оставалось ни облачка.

— Этот господин желает переговорить с Краг-Андерсеном, — пояснил Пале. Позвольте представить: Эйвинд Дорум, прежний владелец дома.

Дорум протянул мне свою клешню, я назвал свое имя, и мы обменялись рукопожатием. Несмотря на жару, рука его была холодной.

— Нужно поговорить! — буркнул он. — Важное дело к Краг-Андерсену. Срочное!

К моему удивлению, левое веко у него вдруг поднялось, и глаз сделался совершенно круглым.

— Краг-Андерсен дома, — невозмутимо ответил я, стараясь действовать как заправский мажордом. — Позвольте, я вас провожу.

Провожая посетителя к крыльцу (как будто это не был его родной дом!), я снова услышал отчаянный вопль нашей лошади. А когда вернулся к конюшне, Пале стоял у окошка и смотрел внутрь. Лошадь вопила, будто ее режут.

— Необыкновенно нервное животное! — обратился ко мне Пале с улыбкой. — В самом деле, что ее так нервирует? Лошади — весьма любопытные существа, на редкость чуткие… Вам не кажется, что они как-то связаны с потусторонними силами, с нижними мирами? Недаром в народных поверьях у черта обязательно есть лошадиное копыто.

Вы не зайдете к нам выпить чашечку кофе? — быстро спросил я, чтобы только не слушать новую лекцию о сатанизме. При всем моем любопытстве, этот человек теперь был мне решительно несимпатичен.

— Благодарю, в другой раз! — ответил он с легким поклоном. — Я должен вернуться к своей работе. Я вышел немного подышать и увидел Дорума. И пошел вместе с ним: я надеялся услышать что-то новенькое о капитане Корпе.

— Ну, и как?

— Дорум, знаете ли, не слишком общителен. Но все же, кое-что любопытное он мне сообщил. Как вы знаете, согласно легенде, шхуна «Кребс» по уговору с дьяволом должна платить выкуп каждые семь лет.

Теперь считайте: эстонское судно — декабрь 1937 года, не так ли? А в ноябре тридцатого года при подобных же обстоятельствах здесь были найдены «останки» английского парохода. И представьте себе, в феврале двадцать третьего такая же участь постигла норвежское судно «Бесс»…