Дочь палача и ведьмак - Пётч Оливер - Страница 102

– Так вот ты где, цирюльник, – начал он нетерпеливо, не удостоив Шреефогля и взглядом. – Уж и не знал, где тебя искать. Ты тестя своего видел?

Симон искренне взглянул на гостя.

– Я думал, он объяснится с вами по поводу вчерашнего… Не объяснился?

– Нет, черт возьми, не объяснился. – Граф вздохнул и отмахнулся. – Но мне в общем-то и дела нет до него. Пусть монахи с ним возятся. Входы в катакомбы я велел засыпать, святотатцев этих увезли… Поручение я свое выполнил.

Он задумался на мгновение.

– Да я, собственно, и не за палачом сюда явился, а по поводу сына.

– Так ему лучше? – взволнованно спросил Симон. – Иезуитское снадобье помогло?

Вартенберг кивнул.

– Да, кажется, он действительно пошел на поправку. Лихорадка спала. Я… мне следует тебя поблагодарить. – Он расправил плечи. – Поэтому у меня есть к тебе предложение.

Симон нахмурился:

– И какое же?

– Мы возвращаемся сегодня в Мюнхен, – благосклонно пояснил Вартенберг. – Мне в семье пригодился бы врач вроде тебя. У нас во дворце пустует несколько комнат, а жалованье твое по сравнению с нынешним вырастет в десять раз. Ты мог бы выхаживать моих детей, взять на попечение кого-нибудь из богачей – и жить себе припеваючи. Ну, что скажешь?

У Симона кровь прилила к голове. Возможно ли это? Чтобы он, бросив университет в Ингольштадте и работая простым цирюльником, смог устроиться врачом в Мюнхене? Именно такой должности хотел бы для него покойный отец! И граф наверняка знал способы, как добыть необходимые апробации…

– Ты в раздумьях? – спросил Вартенберг.

– Нет-нет, просто…

Лекарь со смехом покачал головой, но потом вдруг с беспокойством взглянул на графа.

– А как же жена и дети? – спросил тихо. – Что насчет них?

– Дочка палача? – Вартенберг вскинул кустистые брови. – Безродная женщина и безродные дети в моем доме? Как ты себе это представляешь?

Он задумался ненадолго.

– Ну ладно, сможешь их иногда навещать, согласен. Может, они поселятся в Мюнхене, в квартале кожевников, и ты в первое время поможешь им деньгами. – Граф усмехнулся. – Но любовь приходит, любовь уходит… Уверен, в скором времени ты подыщешь себе другую жену, из лучших кругов.

Симон склонил голову, словно задумался.

– Ну…

Граф Вартенберг лукаво ему подмигнул:

– Наш экипаж тронется в полдень, можешь поехать с нашей свитой. Что еще?

– Это… действительно очень великодушно с вашей стороны, – начал нерешительно лекарь. – Но… боюсь, Мюнхену придется обойтись без меня.

Он вдруг расправил плечи и сморщил нос в точности как граф, когда вошел в лазарет.

Жаль, что так вышло, но в вашем городе слишком уж духами несет. Всего вам доброго.

Симон сдержанно поклонился и направился к выходу. Краем глаза лекарь заметил, как Вартенберг раскрыл рот и стоял, глотая воздух, посреди лазарета. Он не произнес ни единого слова.

– Увидимся в Шонгау! – крикнул Шреефогль вслед Симону. – И передайте от меня привет Магдалене. Господь свидетель, она самая красивая и своевольная женщина во всем Пфаффенвинкеле!

Фронвизер улыбнулся и вдохнул полной грудью. В воздухе еще с прошлой ночи стоял запах гари. К нему примешивался тонкий аромат вареной капусты, пота, пивного сусла и фимиама. Так пахли люди, и Симон любил этот запах.

Дверь в камеру приоткрылась, и Непомук вздрогнул. Его ослепило светом, так что пришлось зажмуриться. Сегодня утром его подняли из ямы и пересадили в эту, более просторную камеру. Здесь также не было окон, и солома пахла так, словно ее не меняли годами. Зато места оказалось достаточно, чтобы вытянуться, ему дали свежей воды и корку хлеба, и здесь было гораздо меньше крыс. После ада минувших дней Непомук словно в раю оказался.

Вообще-то сегодня с утра пытку собирались продолжить, и монах всю ночь провел в молитвах, готовясь в последний путь. Непомук понимал, что не выдержит еще одного дня мучений. У него было сломано шесть пальцев, с остальных мастер Ганс сорвал ногти. Правое плечо было вывернуто, и пульсирующая боль отдавалась в черепе. На руках и ногах не осталось живого места от ожогов.

Непомук был уверен: сегодня пытки закончатся. Либо он умрет во время допроса, либо, утратив рассудок, с криком сознается во всем, что от него потребуют. Последующую казнь на костре он сочтет лишь за долгожданное избавление.

Дверь распахнулась полностью, и Непомук увидел на пороге мастера Ганса.

– Пришел все-таки за мной? – прохрипел он седовласому человеку с красными глазами, который снова и снова возвращался к нему в кошмарах. – Я уж думал, вы там про меня забыли…

Мастер Ганс покачал головой и поджал губы; крысиные глаза его, казалось, горели в темноте.

– Пытки велели прекратить, – проворчал он. – Черт его знает, кто там распорядился! Похоже, у тебя появились могущественные заступники, монах.

– Велели… прекратить?

Непомук попытался подняться, но был слишком слаб. Он со стоном повалился обратно на пол и уставился на собеседника, точно запоротый бык.

– Но… но почему?

– Не меня спрашивай. Пути господ наши неисповедимы.

Мастер Ганс поковырял в зубах и выплюнул кусочек мяса в вонючую солому. А после принялся браниться во весь голос:

– Вся работа насмарку! Притом что я тебя почти расколол. Но мне за тебя каждый геллер заплатят, каждый геллер… – Он ухмыльнулся. – Хотя о чем я! Сегодня утром мне привезли двух новеньких висельников. А к тебе гости.

Он отступил в сторону, и рядом с ним показался человек, который, как решил Непомук, тоже явился к нему из сна. Ростом он был выше шести футов, с черными спутанными волосами, в грязном плаще и с длинным носом. И он курил.

– Дьявол меня забери, – проворчал Куизль и, затянувшись, оглядел израненного друга. – Мастер Ганс и вправду постарался на славу. Недели понадобятся, чтобы полностью на ноги тебя поставить.

– Что скажешь? – Мастер Ганс рядом с ним улыбнулся. – Шедевр. Жаль только, друг твой слишком упрям. Не мучился бы так, признайся он сразу. Если хочешь, могу подлечить его… Правда, малость заплатить придется.

Куизль отмахнулся:

– Будет тебе, Ганс. По части пыток ты, может, и лучший, но вот лечить я лучше сам буду. Для этого требуется кое-что такое, чем Господь тебя, к сожалению, обделил.

– И что же?

– Сердце. – Куизль сунул растерянному палачу несколько монет. – Вот, чтобы ты оставил нас ненадолго. Давай, исчезни уже с глаз долой.

Мастер Ганс пожал плечами и вышел за дверь. Там он подбросил монеты, ловко их поймал и крикнул через дверь:

– Слишком ты мягок для этой работы, Куизль! Слишком чувствительные обычно плохо спят… Ну что, Куизль? Плохо ты спишь?

Якоб не удостоил его ответом, а шагнул к другу, сидевшему на жестком полу. Затем поднял его, точно ребенка, и обнял.

– Все позади, Непомук, – прошептал он. – Все позади.

– По… позади? – Тучный монах изумленно взглянул на друга. Под глазами еще не рассосались синяки после андексских охотников, к разбитым губам липли мухи. – То есть… я свободен?

– Сам я тебя забрать не могу, – спокойно ответил палач. – Это не в моей власти. Но настоятель божился, что в ближайшее время вытащит тебя отсюда. – Он ухмыльнулся. – У его высокопреподобия передо мною должок. Без меня не быть ему теперь настоятелем, кое-кто другой занял бы его место.

Откуда-то донесся протяжный, пронзительный вопль, и Непомук вздрогнул.

– Господи, кто это? – прошептал он.

– Боюсь, это и есть тот самый кое-кто. Брат Иеремия с братом Бенедиктом хоть и признались во всем, мастер Ганс надеется еще что-нибудь у них вызнать. Ему все-таки за признания платят.

У Непомука отвисла челюсть. Он ущипнул себя, чтобы убедиться, что это действительно не сон.

– То есть… там приор и… – пробормотал он.

Куизль усадил его обратно на пол.

– Это долгая история. Я тебе все расскажу, но для начала устроимся поудобнее в этом свинарнике.

Палач подмигнул и вынул из-под плаща вторую трубку и мех с вином.