Дочь палача и ведьмак - Пётч Оливер - Страница 46

Палач аккуратно сложил листок несколько раз и снова отправился к монастырю, чтобы оставить письмо в нужном месте.

Это письмо предназначалось ведьмаку.

Преследуемая ревущим чудовищем, Магдалена мчалась с детьми по полю недалеко от Андекса.

Симон запихал себе в рукава колосьев, и они торчали теперь, как длинные щупальца. Он мотал головой, время от времени приглушенно рычал и с ревом продирался через низкий кустарник на краю поля.

– Медведь! – визжал трехлетний Петер и запутался в собственных ногах. – Папа – злобный медведь!

– Скорее уж глупый мишутка, – ответила Магдалена и помогла сыну подняться. – К тому же до медведя ему немного роста не хватает.

Маленький Пауль смотрел на отца, словно сомневался еще, действительно ли тот превратился в чудовище, и показывал на него перепачканным в бузинном соке пальцем. Симон между тем уже присел перед детьми.

– Папа добрый медведь? – спросил Пауль испуганно.

Симон кивнул и с улыбкой раскинул руки.

– Самый добрый медведь во всем лесу. Тебе нечего бояться.

После приезда судьи из Вайльхайма они отправились вчетвером на прогулку и вышли к полям вокруг Андекса. Впервые за долгое время их семья была в сборе – без паломников и ворчливого тестя, который снова преследовал ему одному известные цели. Мягко светило июньское солнце, в воздухе стоял запах дыма отдаленных костров, и над полями кружил канюк в поисках неосторожных мышей. До сих пор дети резвились среди маков на краю поля, но когда отец их разъяренным чудовищем выскочил из кустов, настроение у всех упало.

– Разве можно детей так пугать! – вскинулась Магдалена на мужа. – Посмотри только на Пауля! Он онемел от страха!

– Прости… я… я думал, дети развеселятся, – пробормотал Симон и вытряхнул колосья из сюртука.

– Медведь? Папа медведь? – снова спросил Пауль и вцепился в мамину руку.

– Ну, похоже это на веселье? – не унималась Магдалена. – Опять он ночью уснуть не сможет.

Симон вскинул руки к небу.

– Я все понял. Больше такого не повторится! – Он покачал головой. – Что с тобой вообще такое? Я никогда еще тебя такой напуганной не видел.

– Думаю, ты бы тоже напугался, если б какой-то сумасшедший пытался тебя прикончить.

Лекарь вздохнул:

– Так ты до сих пор думаешь, что тот человек в башне и рикошет в лесу – не совпадения?

– Проклятие, это не рикошет был! – снова вскинулась на него Магдалена. – Сколько раз тебе повторять можно! И тот мешок… тоже мне предназначался.

– Что еще за мешок?

Магдалена помедлила. Она так и не рассказала Симону о мешке с известью, которым ее едва не пришибло позапрошлой ночью. Может, у нее просто мания преследования? Когда она во всем призналась, Симон помолчал немного, глядя на малышей, а потом решительно повернулся к жене.

– Не знаю еще, как это все воспринимать, – сказал он тихим голосом, – но если тебе действительно страшно, вернемся в Шонгау. Сегодня же. Там ты будешь в безопасности.

– И оставить отца одного? – Магдалена покачала головой. – Об этом и речи быть не может. Он понемногу стареет, и мы нужны ему больше, нежели он сам хочет признать. К тому же ты сам ведь говорил, что должен написать этот чертов отчет для настоятеля, чтобы нас самих не заподозрили. Так что придется пока остаться… – Она оторвала колосок и расщипала его на части. – Хотя ты бы очень мне помог, если бы хоть иногда присматривал за детьми. Почему нельзя рассказать малышам сказку на ночь, вместо того чтобы копаться в книгах и совать нос в чужие дела?

Симон яростно пнул по булыжнику на краю поля.

– Тебя послушать, так мне это все в радость, – вспылил он. – Притом что я твоему же отцу и помогаю!

– Если бы только сейчас так было… – Магдалена уставилась на ласточек, что кружили над полем. – Но в Шонгау происходит то же самое. Ты целыми днями возишься с больными и забываешь о здоровых. Бывает, что дети и вовсе забывают, как ты выглядишь. Мне иногда кажется, что тебя вообще не существует.

– Это моя работа, Магдалена, – огрызнулся Симон. – Ты вышла за цирюльника, а не за крестьянина, не забывай об этом. Тот всю зиму напролет может детям сказки в тепле рассказывать, но люди всегда болеют. Днем и ночью, в любое время года. – Он упрямо скрестил руки на груди. – Но пожалуйста, можешь остаться с этим немым Маттиасом. Я так смотрю, он детям больше, чем я, понравился. И ругаться безъязыкий тоже не будет.

– Господи, и откуда в вас всех столько злобы! – Магдалена с отвращением отвернулась. – Ты даже не представляешь, сколько он пережил ребенком на войне! И если он немой, это еще не значит, что он дурак. На отца моего посмотри. Тот тоже говорит, только когда есть что сказать. Не то что вы, мозгляки-ученые, – болтаете, лишь бы рта не закрывать.

– Я сто раз тебе говорил, не сравнивай меня со своим упрямым отцом! Я лекарь, а не палач!

– А я дочь палача.

Магдалена с грустью посмотрела на детей, изучавших пустое гнездо. Издали они казались еще меньше и беззащитнее, чем были.

– И мои дети – внуки палача, – прошептала она. – Это как проклятие, никогда от него не избавиться. Никогда.

В этот момент по ту сторону поля показался дрожащий силуэт. Поначалу из-за слепящего солнца он был едва различим, но по мере приближения постепенно приобретал очертания. Через поле, приминая колосья, шагал внушительного роста монах. Магдалена невольно подумала о косаре-смерти, что скашивает, не глядя, стебли людских жизней.

Когда Куизль подошел ближе, глаза у него сверкали. Магдалена очень хорошо знала этот блеск: то была гордость вперемешку с упрямством и отвращением. Так отец обычно выглядел перед казнью.

– Я поговорил с Непомуком и кое-чего придумал, – проворчал палач и рассеянно раздавил пальцами несколько колосьев. – Вот и всё. Сегодня ночью мы изловим настоящего колдуна.

Дверь в подвал с грохотом распахнулась. Внутрь ввалились сразу четыре солдата из Вайльхайма и с отвращением взглянули на дрожащий комок под ногами.

– Поднимайся, ты, кусок дерьма! – прошипел старший по званию. – Хватит дрыхнуть. Повезем тебя в тюрьму Вайльхайма, на поруку палачу. Перед входом тебя дожидается твой благородный экипаж.

Остальные засмеялись. Монах плакал и отбивался, но солдаты выволокли его наружу, к воловьей упряжке. Чуть поодаль дожидались повозка для солдат и карета судьи.

Непомук зажмурился – вот уже несколько дней несчастный не видел солнца. Наконец он разглядел возле кареты самого судью. Тот стоял рядом с приором и, похоже, вел с ним продолжительную беседу. Они вместе подошли к покрытому грязью монаху. Непомук почувствовал запах собственных нечистот, в которых провалялся не один день.

– Так это и есть знаменитый андексский колдун?.. – Граф оглядел аптекаря, точно к нему подвели редкого зверя, потом снова повернулся к приору. – Хорошо, что вы дали нам знать. Подобные происшествия нельзя оставлять на усмотрение монастыря, их следует тщательно расследовать. Решительно не понимаю, почему настоятель раньше не обратился к суду Вайльхайма.

– Его преподобие Маурус Рамбек выдающийся ученый, – пожал плечами приор. – Хотя иногда ему не хватает известной доли… скажем так, прозорливости.

Судья покивал:

– Понимаю. Уж этот вопрос мы точно решим.

Непомук все это время лишь молча слушал разговор и теперь обратился к бывшему собрату.

– Брат Иеремия, – взмолился он. – Ты так долго знаешь меня, неужели и ты думаешь, что я способен…

– Верю я или нет, не играет никакой роли, – проворчал приор. – А виновен ты или невиновен, рассудят только на процессе.

– Но ведь дело уже решено! – выдавил Непомук. – Все эти люди вокруг уже сами вынесли приговор. Ты знаешь, что теперь будет, брат! Палач станет пытать меня, не допусти этого, пожалуйста…

Но приор уже отвернулся и пошел вместе с графом обратно к карете.

– Не сомневаюсь, что суд Вайльхайма вынесет справедливый приговор, – услышал Непомук слова Иеремии. – Быть может, ваше превосходительство изволит пропустить еще стаканчик-другой вина в верхних покоях монастыря?