Космонавты живут на земле - Семенихин Геннадий Александрович - Страница 45

45

– Ну и чудачка же мама! – засмеялся Алеша. – Все ей опасности мерещатся. А Володька тоже хорошо гусь. Нет, чтобы успокоить старуху, так пустился в свои штатские домыслы.

Он сочинил матери ответ, потом сел в кресло просмотреть газеты. Часов около двенадцати тишину в комнате нарушил телефонный звонок. Веселый голос Игоря Дремова раскатился в трубке:

– Привет, старик. Моя Надежда уехала с дочкой в Москву, будет завтра. Я один. Поэтому ровно в три у меня начинается «большой сбор». Будь без опоздания.

– Подожди, что за «большой сбор»?

– Ах, ты еще не в курсе! – засмеялся Игорь. – «Трубить большой сбор» – это значит собрать всех космонавтов для разговора по душам на какую-нибудь определенную тему. Ну а сегодня наших девушек в городке нет, поэтому что-то мальчишника получается.

– Так мы же недавно мальчишник проводили… – заикнулся было Горелов, – новоселье мое справляли.

– Да нет, Алеша, ты не понял. «Большой сбор» проводится без танцев и вина, по-серьезному. На сегодня и тема уже намечена: «Как я стал космонавтом», понимаешь?

– По-моему, это так интересно! – несколько растерянно сказал Алексей. – Только чаек бы еще.

– Будет чаек! – пообещал Дремов. – И получше кое-что будет. Я килограмм воблы раздобыл. Вобла первый класс.

– А другие придут?

– Все, кроме Витальки Карпова. У него сынишка заболел. Зато у Субботина Леня Рогов обедает, Андрей и его затащит.

– А кто такой Рогов? – спросил Алеша.

– Журналист, наш постоянный шеф. Познакомишься, не пожалеешь.

Когда Горелов, переодевшись в штатское, прибыл к Дремову, он застал у него всех своих новых знакомых. В квартире Игоря было даже тесновато: и мягкие кресла, и низкие стулья вокруг журнального столика, и диван были заняты космонавтами. Еще в коридоре, вешая пальто, Алексей услышал музыку. Черная крышка пианино была поднята, за ним сидел плечистый Олег Локтев, такой удивительно неуместный за этим инструментом. Голубые глаза его были прикованы к нотам, широкая спина чуть согнута. И самым странным было, что лицо Локтева то и дело менялось, приобретало то грустное, то торжественно-спокойное, то строгое выражение.

Дремов указал Горелову на диван, но Алеша, как вошел, так и застыл у стенки. «Как играет, – подумал он, – словно настоящий музыкант. Никогда не сказал бы, что он так может…» Локтева слушали в глубоком молчании. Подпирал ладонями голову Ножиков. Вперед подался Костров, и темные глаза его не могли оторваться от пальцев Олега. Затаил дыхание Дремов, и опять на виске у него запульсировала тонкая мраморная жилка. Только Андрей Субботин слушал стоя, прислонившись к оконной раме, но и его зеленые глаза утратили обычное насмешливое выражение, стали грустными. На диване сидел грузноватый мужчина, которого Горелов уже видел у полковника Иванникова в кабинете. Он догадался, что это и есть журналист Рогов. Когда Локтев кончил играть, все долго молчали. Локтев достал платок, устало отер пот со лба и, смущенный возникшей тишиной, глуховато сказал:

– Вот и все, ребята…

– Это же превосходно, Олежка… – сказал Дремов.

– Ты молодец, Олег, – присоединился Ножиков.

Костров затаенно молчал. Алеша тоже ничего не сказал, только восторженными глазами смотрел на Локтева. А тот, чувствуя, что всем нравилась его музыка, неловко встал с круглого стула, вздохнул:

– Эх, и влетало же мне когда-то от профессора за этот Двенадцатый этюд Скрябина! – И чтобы избежать новых похвал, покосился на молчавшего Субботина. – Андрей, я утомил их классикой, сядь теперь ты. У тебя веселее получится. А мы подпоем. Ладно?

Субботин отстранился от окна, с опаской сказал:

– После тебя и садиться-то жутко.

– Ладно, парень, – сказал Ножиков. – Не скромничай.

Подбадриваемый дружными голосами, Субботин словно бы нехотя подошел к пианино, пробежал пальцами по клавишам.

– Игорь, давно вызывал настройщика?

– Неделю назад, – ответил Дремов.

– После моей игры снова придется вызывать.

– Да брось ты авансом извиняться, – укорил его Ножиков, – давай-ка лучше нашу, космическую.

Длинные тонкие пальцы Андрея высекли из клавишей два бурных аккорда, потом пробежали слева направо, и Алеша услышал незнакомый бравурный мотив. Чуть хрипловатым голосом, отбивая ногой такт, Субботин запел:

Эта песня про дни наши быстрые,Про отчаянных наших парней.Космос помнит ракетные выстрелыИ маршруты всех кораблей.

И тотчас же все подхватили припев:

Не всегда все свершается гладко,Не всегда возвращаются в срок,Но орбита будет в порядке,Если мужества есть огонек.

Дремов склонился к Алеше, на ухо шепнул:

– Это он сам сочинил. Понял?

Голос Субботина, осмелевший и поднявшийся на большую высоту, продолжал петь о том, как потерпел в космосе катастрофу отважный человек, как корабль его был ранен метеоритом, но не сдался смертям, не отступил космонавт…

Все казалось однажды погубленным,Наступал последний закат,Непрославленный, недолюбленный,Умирал во мгле космонавт.Метеором корабль его раненыйНеподвластен движенью руки,И склонились над ним марсиане,Крутолобые чудаки.Отпевать его чинно хотели,В марсианскую почву зарыть,Чтобы больше земляне не смелиМарс таинственный навестить.Но в скафандре своем белоснежном,Нет, не сдался смертям космонавт,И опять по просторам безбрежнымРазнеслось слово громкое «старт».Далеко в голубом ореолеОжидала героя Земля,Сквозь огромное звездное мореУстремился он к звездам Кремля,Чтобы снова пить воздух полуденный,Чтобы девичьи плечи обнять,Непрославленный, недолюбленный,Нет, не умер во мгле космонавт!

Бас Локтева и более слабые голоса Дремова, Ножикова и Кострова повторили две последние строчки:

Непрославленный, недолюбленный,Нет, не умер во мгле космонавт!

А потом еще раз прозвучал в комнате припев:

Не всегда все свершается гладко,Не всегда возвращаются в срок,Но орбита будет в порядке,Если мужества есть огонек.

– Вот так-то! – Субботин захлопнул крышку и подмигнул Рогову. – А что скажет по этому поводу пресса?

Рогов встал с дивана, одернул пиджак:

– Если подходить с точки зрения литературного мастерства, то этот текст…

– Не надо с точки зрения литературного мастерства, – взмолился Ножиков, – мы же не на заседании поэтической секции. Подожди, Леня, я его сейчас по существу буду критиковать… как космонавт.

– Давай, парторг! – задиристо бросил Субботин. – Начинай.

Густые черные брови Ножикова сомкнулись на переносице, и он загнул на правой руке указательный палец.

– Во-первых, об аварийности…

– А это больше всего беспокоит наше партбюро, – улыбнулся Андрей, – аварийность, так сказать, в космонавтике.

– Хотя бы! – подтвердил Ножиков. – Хотелось бы спросить, откуда уважаемый автор взял аварийную ситуацию? У нас ни один космонавт не терпел бедствия «во мгле». Все благополучно возвращались. Значит, жизненная правда уже нарушена? А?