Чужестранец - Семенов Алексей - Страница 105

– Я-то знаю, – нашелся на этот раз Мирко, после речей Торгни уже ничему не удивлявшийся. – И даже видел. А тебе это откуда ведомо?

– Этот конь такой же, как тот, на котором ездил Ашина-царевич, хозяин черного коня, черного верблюда и черного волка. Каждое поколение рождается конь, такой же, как тот. Недавно черный конь шаньюя ушел на небо. Теперь я должен был найти его потомка, и я его нашел. Вы здесь, в городах, очень умны, но не знаете самых простых вещей, а потому не можете их видеть. То, что у одних есть снаружи, не имеют этого внутри. Другие имеют многое внутри, но не могут выпустить это наружу. Есть те, которые не имеют ни внутри, ни снаружи. Но всегда есть те, у которых то, что внутри, так же богато, как то, что снаружи, и глаз сразу видит это, потому что если таких не будет – не будет ничего. А если этого не видеть, то исчезнет мудрость. Запомни это. – С теми словами степняк отвязал от пояса карман и отдал его Мирко.

Мякша передал мешочек с монетами Торфинну – поморянин лучше понимал в золоте, коего Мирко видел мало, а руками брал и того меньше.

– Ты правильно делаешь, что пересчитываешь деньги, – заметил Кюль-Тегин. – Но это ты привел сюда этого коня, и он слушался тебя во время пути, а путь был долгий. Того, кто привел нам черного коня, мы никогда не обманем. И запомни: если встретишь детей волчицы, скажи им об этом, и тебе не будет отказа ни в чем.

Степняк тихо присвистнул, и вороной, уже отпущенный Мирко, заржал громко и радостно и двинулся к Кюль-Тегину, а поравнявшись с ним, остановился, ожидая приказаний.

– Все верно, до монеты, Мирко Вилкович, – заверил Торфинн. – Тебя не обманули.

– Травы и воды, – еще раз пожелал им степняк, а потом крикнул что-то по-своему.

Весь отряд отвечал зычным, радостным возгласом. Степняки дружно поворотили коней, пропустили вперед Кюль-Тегина, ведшего вороного, и столь же чинно, как и прибыли, двинулись обратно.

Едва они скрылись, конский торг тут же заговорил-загорланил. На Мирко скрестились завистливые взгляды: еще бы – пять коней золотом, да еще от степняцкого княжича! Даже сосед-хиитола удивленно воззрился на Мирко и молвил:

– Думаю, что тебе сильно повезло.

– А я думаю, Мирко Вилкович, что долго нам здесь стоять не надо, – оглядываясь, будто на носу корабля стоял, проговорил Торфинн.

– Я бы не прочь, – отвечал Мирко, которому тоже было не по себе от такого внимания. – Только как же с тем, что Торгни запове…

И тут он снова вздрогнул от неожиданности: перед ними стоял – и откуда взялся, будто из-под земли вырос! – маленького роста человечек, закутанный в грубый дорожный плащ. На голове – линялая шапка с широкими полями и острым верхом – такие были у Торгни и Торфинна на случай ненастья с дождем, чтобы вода за шиворот не попадала. Лицом человечек был так же неприметен: нос крючком, брови редкие, усы и борода густые, как трава речная перепутанные. А глаза – один серый, а другого – и вовсе нет. Вернее, есть, но незрячий, остановившийся.

– Продай коня, – молвил человек. – Дорого не дам, а доволен будешь.

– Сколько дашь? – спросил Мирко, а рука, будто сама собой, уже взяла Белого под уздцы.

– Вот. – Человечек протянул вперед руку, разжал кулак. На ладони лежала мелкая серебряная монета. Мирко хотел сказать что-нибудь, да слова словно кто-то похитил у него, не то чтобы изо рта – еще из горла. Не вполне сознавая, что делает, Мирко отдал повод в руку незнакомца. Тот взял. Монета уже была зажата в горсти Мирко. Торг состоялся! Человечек потянул, и Белый, ударив копытом, понуро поплелся за ним, оборачиваясь и глядя на Мирко фиалковым глазом.

– Продешевил, Мирко Вилкович! – засмеялся Вадим. – Видать, голова закружилась от блеска золотого!

– Не слушай, – посоветовал Торфинн. – Торгни конунг – хозяин слова. Помни это. Сегодня боги были благосклонны к нам. Теперь пойдем. Незачем здесь оставаться.

Наскоро попрощавшись с соседями и пожелав им удачи, Мирко и Торфинн покинули конские ряды, чтобы хоть где-нибудь обогнать молву, которая уже бежала впереди них.

– Меч с тобой – это хорошо, – заметил Торфинн. – Время уже к полудню. На площади у торга сейчас будут люди собираться. Туда приходит каждый день человек от князя: приказы говорит, судит, выслушивает. Там и встретишься с тем человеком. Звать его Аристокл. Он из Арголиды, но по-вашему говорит быстро и складно. Суд с ним можно легко проиграть, потому что мы плохо знаем их законы, а он сейчас делает так, чтобы закон Арголиды стал законом в Радославе. Пока еще в силе старая правда, ты можешь вызвать его на бой и убить. Но по новому закону тот, кто убил княжьего человека, тут же будет под судом. И тебя казнят, если станут судить. Поэтому ты должен убить его и бежать. Мы поможем тебе, и любой, кто друг Торгни конунгу, поможет тоже. Посмотри. – Торфинн показал рукой и тут же опустил ее.

Мирко посмотрел в ту сторону и заметил между прохожими Аудуна, дружинника Торгни. Тот, будто охотник, шел по улице неподалеку от них.

– Вот эта площадь.

Из широкой, но запруженной людьми улицы они вышли на просторное, открытое место. До торга отсюда было саженей сто. Впереди поднимался холм, на котором возвышался кремль, в стороны от него разбегались улицы. Посреди площади высился помост, вокруг которого уже толпились люди.

– Придется потерпеть, – наставлял его Торфинн. – Сначала будут читать указы, потом выслушивать всех, как на тинге, потом судить. Только в конце будут судить по старой правде.

Мирко только кивнул.

– Твои мысли далеко отсюда, – вдруг молвил Торфинн. – Пускай они там и будут, потому что оттуда ты пришел сюда.

Мирко ничего не сказал в ответ, но подумал, что Торфинн, наверно, и сам не ведает, насколько он прав. Мирко думал о черном звездном небе, о ночи на лесном озере с Риитой, о Белом, ушедшем неизвестно куда, о таинственном знаке на камнях среди Чети, о богине, встреченной им на склоне, о голубой бусине и том, что она открывала, о всех тех чудесах, что приключились с ним по пути, и о тех обычных людских делах, с которыми довелось столкнуться. Все они словно были какими-то окликами ему и говорили вовсе не о том, чем были. Будто бы кто-то звал его из далекого далека, которое вместе с тем находилось где-то рядом. Будто каждый раз он заглядывал ненадолго в окошко, смотревшее на ту сторону, откуда он был родом, откуда приходил его день, вставало его солнце и куда оно скрывалось на ночь. Только однажды отворилось оно не на миг, не на один оклик – то была ночь с Риитой, но и тогда не смог он понять, разгадать этих голосов. Не смог и раньше, не смог и потом. Только одно сумел – не потерять след, идти от голоса к голосу, от окошка к окошку, будто по прерывистой черте, будто по лесной стежке, когда он то пропадает, то снова выныривает из-под корней, папоротников и мха. А вокруг встает лес и зовет, зовет дальше, хочет сказать нечто единым, огромным, как он сам, словом, а ему, маленькому человеку, трудно вместить это слово целиком, он слышит лишь его обрывки. И начинает он петь в ответ, думая, что лес его услышит, извлекает слова из всего, что встречает окрест, и даже иной раз целую реку может выговорить, как может то Реклознатец, даже молнию вкладывает в руку, как Ари Латикайнен, – и тогда прорывается, падает на пустую, потому что непонятную, землю ясный луч из тех нежданных окон с дальней родины. Только надо встать в этот луч и поверить, что так оно и есть, что оттуда приходит к нам правда и начинает в нас говорить верным словом, и тогда река останавливается, и молния ложится в руку. И едва усомнишься, отступишь, и снова обступает тебя густой лес, и снова выкликает тебя, а ты – его. Видно, не достало тогда ему сил до конца поверить своему счастью, вот и сказала Риита, что не понял он ничего? Так ли? И снова знак на камне невнятным вопросом вставал перед ним неразрешимо.

Торфинн оказался прав. Аристокл был крепок, приятен на вид, голосом обладал звучным и сладким, и речь его лилась, будто чистый мед. Одежда его была обычной, да не совсем. Мирко не сразу понял, что дело не в самой одежде, а в том, как Аристокл ее носит. Одевался он, конечно, правильно, рубаху не наизнанку натянул, но заметно было, что не привычен он еще к таким одеждам: и ходит не совсем так, и рукой поводит не этак.