Горение. Книга 1 - Семенов Юлиан Семенович - Страница 55

— Догадываюсь. Однако ничем помочь не могу — не научен торговать принципами.

— Вы вольны стоять на своей точке зрения — у нас свобода слова, монархия-то конституционная, в отличие от российской. Говорить можно все, за устное слово плату не взимают и не наказывают — хоть императора браните. А вот за печатание слова — слишком мы тут либеральничаем. Впрочем, это моя точка зрения, я в данном случае не представляю власть. Но, как принято выражаться, эти заметки на полях…

Дзержинского всегда раздражали эти «длинные» жандармские «подходы», это их желание все осмотреть во время беседы, сделать вывод, уверовать во что-то свое, заранее придуманное, или же, наоборот, отвергнуть.

— Еще вопросы будут? — спросил Дзержинский. — Извольте в таком случае касаться предмета, интересующего закон.

— Номер моего телефонного аппарата оставить?

— Нет, благодарю вас.

— Честь имею, господин Доманский.

— Спокойной ночи.

Назавтра Норовский был вызван в финансовую инспекцию Кракова. Инспектор, быстрый в движениях, взгляда Норовского старался избегать, елозил глазами по столу и, быстро манипулируя аккуратными ручками, тараторил:

— Таким образом, мы не можем не согласиться с доводами муниципальной пожарной инспекции и обязываем вас в месячный срок провести ремонт помещения, дабы возможность образования очага опасности была устранена совершенно категорически. Вы обязаны разобрать две стены, подвести канализацию, переложить фундамент и уже на этом новом фундаменте воздвигнуть стены, обязательно каменные. Впрочем, без проекта, утвержденного архитектурной инспекцией, мы не сможем санкционировать начало работ. Единственно, что может способствовать вам, так это внесение полутора тысяч шиллингов…

— Сколько?! — охнул Норовский. — Да откуда же у меня такие деньги?!

— … в кассу нашего департамента, — словно не слыша Норовского, продолжал чиновник, — для того, чтобы мы взяли ваше строение под свою опеку и сами провели ремонт. Извольте ознакомиться со сметой, здесь все подсчитано, и в случае, если вы в течение месяца внесете означенную выше сумму, мы проведем перестройку принадлежащего вам строения. В том же разе, если вы означенных денег внести не сможете, строение будет снесено. Срок — месяц, прошу расписаться в том, что я довел до вашего сведения заключение пожарной комиссии, подчиненной непосредственно полицейскому комиссариату Кракова.

— Здравствуйте, Птаха, — Дзержинский улыбнулся Гуровской и мягко пожал ее руку. — Что глаза грустные?

— Ну что вы, Юзеф! — Гуровская покачала головой. — Ночью мало спала, готовилась к экзамену, а потом пошла к товарищам — надо было паковать литературу для Лодзи.

— Запаковали?

— Да. В паспарту — очень удобно и надежно. Не станут же полицейские рвать картины? Им в голову не придет, что под сладенькими видами Монблана хранится Люксембург и Адольф Барский.

Дзержинский удивился:

— Неужели Монблан вам кажется «сладеньким»?

— Сам по себе — нет, конечно. Но виды, которые с него делают, — невероятно безвкусны.

— Вас это сердит? — спросил Дзержинский.

— Очень.

— А я, признаться, люблю смотреть, как в базарных фотографических ателье делают портреты молодоженов. Лица у них светлые, сами — счастливые. Фотограф заставляет их замирать перед вспышкой, и получается очень плохой портрет. То же — с Монбланом. Его делают слащавые люди дурного вкуса. Обстоятельства лишь на какое-то время оказываются сильнее вечной красоты: Монблан, как и счастье, категория постоянная.

— Дурной вкус — это обстоятельство? — удивилась Гуровская.

— В общем — да. Если создать условия для проявления всех заложенных в личности качеств, то в первую очередь станет очевидной тяга к красоте. Людям столь долго ее не показывали, что каждый представляет себе прекрасное так, как может. А как может понимать красоту рыночный фотограф? Так, как ее понимали его необразованные, темные родители. Это же шло из поколения в поколение.

— Слишком вы добры к людям.

— Доброта — при этом — одна из форм требовательности. Я ведь не оправдываю, я пытаюсь понять.

— Оправдываете, оправдываете, — улыбнулась Гуровская, — нельзя все оправдывать.

— Хотите кофе?

— Очень.

Дзержинский свернул с Унтер ден Линден.

— На здешний кофе у меня денег никак не хватит, а тут, в переулочке, есть прекрасное местечко — пойдемте-ка.

Они сели за столик, Дзержинский попросил заварить хорошего кофе и, перегнувшись через стол чуть не пополам, шепнул:

— Вы играть умеете?

— Что? — Гуровская, приняв было шутливую манеру Дзержинского, резко подалась назад. — Как — играть? О чем вы? С кем?

— Тише, Еленочка, тише, дружок. Я хочу просить вас о помощи.

— Господи, пожалуйста! Я не могла понять, о какой вы игре.

— Тутошние филеры топали за мной, я от них с трудом отвязался. А мне сегодня надо увидаться с одним господином. Так вот, пожалуйста, сыграйте роль моей доброй и давней подруги. Сможете?

— Кто этот господин?

— Мой знакомый. Нет, нет, это не опасно. Будь опасно, я не посмел бы вас просить.

— Ну, конечно, сыграю. Где это будет?

— У вас.

— У меня?

— Да. А что? Неудобно?

— Я съехала со старой мансарды… Присматриваю новое жилье, поближе к центру, но такое же недорогое.

— Где вы теперь живете?

— Я?

Дзержинский снова улыбнулся:

— Ну, конечно, вы — не я же.

— У меня не совсем удобно, потому что я сейчас остановилась в отеле. Не знаю, какова его репутация…

— Как называется отель?

Гуровская почувствовала, как стали холодеть пальцы: не везти же его в свой роскошный трехкомнатный номер? Он такой, он прямо спросит: откуда деньги? А она не готова лгать ему, да ему вообще нельзя лгать, такие уж глаза у него, открытые, спокойные, усмешливые, добрые, зеленые у него глаза.

— Отель называется «Адлер», — подчиняясь его взгляду, ответила Гуровская.

— Это где, в Ванзее? Или в Кепенике, рядом с Розой?

— Нет. Это здесь, в центре, — еще медленнее ответила Гуровская.

— «Адлер» — отель буржуев. Разбогатели? — глаза его по-прежнему были добры и приветливы. — Откуда такие деньги?

— Мне прислал из Варшавы Володя Ноттен.

Что-то изменилось в его глазах: они остались такими же, только цвет их из зеленого сделался голубовато-серым.

— Это поэт, кажется? Он честный человек? Вы его хорошо знаете?

— Я его люблю.

— Ладно, поедем в «Адлер», — сказал Дзержинский и попросил счет. — Я оттуда позвоню моему знакомому. Кстати, у Ноттена никаких неприятностей раньше не было? Полиция им не интересовалась?

— Что вы, Юзеф! Он вне подозрений…

На улице было еще светло, но сумрак угадывался в потемневших закраинах неба, и близкая ночь обозначалась велосипедистом, который ездил с длинной палкой от одного газового фонаря к другому и давал свет, невидный еще, но словно бы законодательно обозначавший конец дня.

— Я не зря спросил вас о Владимире Ноттене, Птаха. Он интересно и честно пишет, несколько, правда, экзальтированно, пэпээсами отдает, культом одиночки… Если по-настоящему протянуть ему руку, он сможет стать на наш путь?

— Не надо, — ответила Гуровская. — Пусть наша работа останется нашей, Юзеф. Он слишком раним…

— Значит, мы — толстокожие слоны? — Дзержинский искренне удивился.

— В революцию приходят ранимые люди, равнодушные никогда не приходят в революцию, Геленка.

— Я не то имела в виду. Он, как бы это сказать… Слишком мягок, что ли, слишком женственен…

— Женственность порой крепче показной мужественности, а мягкость — что ж, мягкость — одно из проявлений силы.

— С вами трудно спорить.

— А разве мы спорим? Ну, будет, ладно, коли вы считаете, что не надо, мы обдумаем ваше мнение; насильно к себе никого не тащим. Революционная партия, которая принуждает к сотрудничеству, — Дзержинский даже фыркнул, — разве такое возможно?

… Николаев был таким же шумным, толстым, проворливым, как и в маньчжурском поезде, словно и не долгие месяцы прошли, а короткие, быстротечные дни.