Сказки старой Англии (сборник) - Киплинг Редьярд Джозеф - Страница 69

69

Песня мужчин пастушьего племени

Прежде, Зверя увидав, прочь бежали мы стремглав,    Наше скверное оружие кляня.Хуже в мире нет напасти, чем у зверя быть во власти —    Да ведь зубы у него острей кремня!Свист кремневых стрел непрочных не страшил воров полночных,    Только скалились они: мол, не возьмешь!Но теперь, но теперь – берегись, коварный зверь!    С нами тот, кто принес Поющий Нож. Вот идет он сам и следом тень – не задень!    В честь него устроим нынче пир.Пусть теперь бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!    Вот он, сам великий бог Тир! Долго, долго думал бог и придумать все не мог,    Как избавить свой народ от Злого Пса.Человек (он был уверен) должен сладить с диким Зверем,    И отправился он в Темные Леса.У людей в тени древесной видел он клинок чудесный    И решился раздобыть его для нас.За клинок в краю далеком заплатил он правым оком, —    С нами тот, кто народ от Зверя спас! Расскажите мертвым и живым – верх за ним!    Пусть об этом знает целый мир.Пусть теперь бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!    Вот он, сам великий бог Тир! Наши жены с детворой даже сумрачной порой    Без опаски смогут выйти погулять.И пасти мы сможем стадо где угодно, и не надо    Перед стрижкою охрану выставлять.Есть обеими руками, спать обоими глазами,    Жить без страха сможем мы теперь:Побежден убийца злой, Серый Дьявол, Вор Ночной,    Устрашился и бежит коварный Зверь!Да-да-да! Клыкастый Пес хвост поджал, повесил нос —    Прочь бежит от нас теперь свирепый Зверь!

Подпевай:

Вот идет он сам и следом тень – не задень!    В честь него устроим нынче пир.Погляди, бросает Зверя в дрожь – вот он, Нож!    Вот он, сам великий бог Тир! Перевод М. Бородицкой

Брат Широкая Нога

Перевод М. Бородицкой

Филадельфия

Филадельфия давно уже не та,    Мой рассказ о ней – туристу не подмога.Если доведется вам вновь пройтись по тем местам,    Вы из прежнего отыщете немного.О лукавом Талейране, утверждать берусь заране,    Здесь, наверное, и слыхом не слыхали,И какой немецкий герр строил церковь(там, где сквер),    Не расскажут вам мальчишки на причале.         Все давным-давно прошло и миновало,        Говорю вам, не осталось и следа…        Ровно тысяча семьсот девяносто третий год —        Вот какое было времечко тогда! Филадельфия теперь уже не та,    Тех людей и тех домишек нет в помине,И не ходят с давних пор дилижансы в Балтимор,    Скорый поезд вас туда доставит ныне.Нет уж больше той аптеки, где еще в минувшем веке    Старый Тоби продавал свои пилюли,Нет и бани на углу, где плясали на балу    До рассвета – в дыме, в топоте и гуле!         Все прошло, и протекло, и миновало,        Говорю вам, не осталось и следа…        Славный тысяча семьсот девяносто третий год,        Что за время было – горе не беда! Филадельфия теперь уже не та,    На ночлег в любом отеле вас устроят —Но «Оленя», где живал сам великий генерал,    Не найти, и даже спрашивать не стоит.Не припомнят лютеране, старой церкви прихожане,    Как, бывало, спозаранку в воскресеньеНакрахмаленным чепцам, добродетельным сердцам    Пастор Медер проповедовал смиренье.         Все давным-давно прошло и миновало,        Бедный пастор похоронен и забыт,        Ибо тысяча семьсот девяносто третий год        Нам никто и никогда не возвратит. Филадельфия теперь уже не та,    Но за городом, где слаще дух свободы,Оглянитесь лишь вокруг – и на север и на юг    Те же тянутся леса, луга и воды.Так же веет в полдень знойный ароматиз чащи хвойной    И пьянит прохладный запах винограда,Дрозд поет из гущи крон, и горит осенний клен    Ярче грозного индейского наряда.         Всё на месте, все как прежде, все как было, —        И озера, и холмы, и облака.        Миновали времена, позабылись имена,        Только это остается на века. Перевод М. Бородицкой

Это был их последний день на побережье. Пока шли сборы и укладывались сундуки, дети отпросились погулять и зашагали вниз по склону, к потускневшему вечернему морю.

Прилив у меловых скал не подавал никаких признаков жизни; только маленькие морщинистые волны тихонько всхлипывали на прибрежном песке от Нью-Хейвена до самого Брайтона, расстилавшего над Ла-Маншем свой серый дымок.

Они подошли к Площадке – так называлось место, где прибрежные скалы были всего в несколько футов вышиной. Там стояла лебедка, чтобы поднимать гальку с пляжа. Чуть поодаль виднелись домики береговой охраны, и деревянный турок в чалме, когда-то украшавший нос корабля, глазел на пришельцев поверх забора.

– Завтра в это время мы наконец-то будем дома, – сказала Уна. – Терпеть не могу море!

– Нет, посередке оно, наверно, ничего, – вздохнул Дан. – А самые скучные места – по краям.

На крыльцо домика вышел Кордери, их знакомый из береговой охраны, поглядел в подзорную трубу на рыбачьи лодки и, защелкнув футляр, направился куда-то вдоль берега. Он уходил, постепенно уменьшаясь, все дальше по краю обрыва, где через каждые несколько ярдов белели аккуратные меловые пирамидки – чтобы ночью не сбиться с пути.