ТАСС уполномочен заявить - Семенов Юлиан Семенович - Страница 36

— Москва ничего не даст Эусебио, потому что он снимал картину о ветеранах «Голубой дивизии».

— Берланга участвовал в войне, он был солдатом «Голубой дивизии», а мы вознесли его «Палача».

Директор фестиваля вздохнул:

— Сеньор Степаноф, одно дело — участвовать в войне, другое дело — возносить ее средствами искусства. Хорошо, если я привезу три ленты молодых документалистов, вы гарантируете мне одну золотую и одну бронзовую медали?

Степанов отрицательно покачал головой:

— При всех наших недостатках и странностях, призы на фестивале мы все-таки даем, а не гарантируем…

Директор придвинулся к Степанову, поманил его к себе, шепнул на ухо:

— Я вам не верю…

Он поднялся, походил по апартаменту, снятому дирекцией для Степанова, заглянув в ванну, поинтересовался, сколько стоит номер, сам же себе ответил, что не менее пятидесяти долларов, потом вернулся на место и сказал:

— Я гарантирую вашему американцу поощрительную премию прессы…

— Мало.

— Вы с ума сошли! Мне это будет стоить крови! Думаете, легко уговорить бюрократов из министерства информации и туризма?! Я же должен буду найти ходы, а это не так-то просто!

— Поскольку Юджину следовало бы дать золото, но вы боитесь реакции Вашингтона, дайте ему серебро — это понятно хотя бы, — все поймут, отчего вы не поступили по справедливости. А если вы дадите ему поощрительную премию прессы, потом, не в Испании, конечно, поднимется шум: задавленная франкистской цензу…

— Тшш! — директор снова вскочил с кресла. — Сеньор Степаноф! Зачем же так… Генералиссимо — отец всех испанцев, и у нас нет никакого произвола цензуры.

— Понятно, понятно, — согласился Степанов, — я же говорю что станут писать газетчики за границей, и не у меня на Родине — те же французы начнут первыми, они симпатизируют вьетнамцам, потому что вовремя ушли оттуда…

…Словом, Юджину дали бронзовую награду, и это открыло ему путь в большое кино: американцы — так же престижны, как и испанцы, но для них самое главное — это признание за границей; как всякая великая нация, они плохо видят пророков в своем отечестве.

И с тех пор каждый раз, когда Степанов прилетал в Штаты, Юджин, если он был дома, в Сан-Франциско, бросал дела и мчался в Вашингтон — помогал Степанову пробивать визу (тому не очень-то разрешали посещать восточное побережье и юг), часто путешествовал с ним вместе, отдавал свою машину и ключи от холостяцкой квартиры в Гринвидж Вилледж.

Два раза Юджин посетил Россию; каждый знал позицию другого — Степанов был коммунистом, Юджин симпатизировал республиканцам; какие-то вещи они исключили из сферы споров, нет смысла, не переубедишь. Но они твердо верили, что друг на друга можно положиться абсолютно, особенно если дело касалось того, чтобы помочь сближению двух народов.

Вот именно ему, Юджину Кузанни, и послал телеграмму из Нагонии Дмитрий Степанов.

— Миссис Глэбб, доктор позволил мне поговорить с вами полчаса.

— О? Какой прогресс! Значит, я уже совершенно нормальна, теперь все в порядке, скоро меня вообще выпустят домой…

Женщина рассмеялась странным, горловым смехом, словно курица-несушка.

— Миссис Глэбб, я хотел бы поговорить с вами о Джоне…

— Он же и посадил меня сюда для того, чтобы я не наболтала лишнего лягавым из ФБР. Как вы проникли? Он ведь платит большие деньги врачам, чтобы те говорили всем, какой я псих, и не позволяли фэбээровцам меня трогать… — Женщина склонилась к Юджину. — Умоляю, хоть одну затяжку, а? Самую крохотную…

— Вы курите героин?

— Тише… Все, что угодно. Я во сне вижу эту затяжку… Сухую, длинную, обжигающую… Спасите меня, а?

— У меня нет… С собою нет, миссис Глэбб… Пока что нет… Понимаете? Пока что… Если вы расскажете мне то, что я хочу узнать, я, пожалуй, выручу вас.

— Обманете… Вас больше не пустят сюда. Раз в год мне разрешают болтать. Джон хочет знать, что я еще помню… Ко мне приходил один лягавый из ФБР и оставил понюшку, а после этого мне год ни с кем не разрешали видаться…

— Как его звали?

— А как вас зовут?

— Юджин Кузанни, режиссер.

Женщина снова засмеялась своим странным сухим смехом:

— В таком случае, я — Грета Гарбо. Хотя нет, та спокойно сдохла, считайте меня Мерилин Монро — так точнее.

— Вот моя водительская лицензия, миссис Глэбб.

— Ха! Тот мне показал точно такую же лицензию! Думаете, я ему поверила?

— Он вам сказал, откуда он?

— Нет. Просто Роберт Шор. Из ФБР, я же говорю вам. По-моему, даже сказал. Нет, правда, сказал, Роберт Шор из ФБР.

— Он вас спрашивал про тот скандал в Гонконге?

— Нет. Он спрашивал, как Пилар летала в Пекин и откуда у нее появился дипломатический паспорт. Они же не могут трясти дипломатов, несчастные лягаши, идут по следу и упираются лбом в зеленую фанеру: «дипломат». А потом он спрашивал, куда Джон вывез ее из Гонконга…

— Кто такая Пилар?

— Потаскуха. Грязная, вонючая потаскуха.

— Где она живет?

— Как — где? Там, где он. Он же всюду таскает ее за собою. Он подкладывает ее, а потом отмывает в ванне. Он подкладывал ее под несчастных мальчиков в Берлине, когда давал им деньги — через нее. А она вроде бы от Мао, революционерка. Она им говорила, в кого надо стрелять. А он называл ей своих друзей… Вернее, друзей моего отца… Папе надо было убрать кое-кого из старых бандитов, вот Джон и работал эти дела… Да вы мне не верьте, не пяльте глаза, я сумасшедшая… Мне можно все. Вы действительно принесете немного порошочка, а? Пилар всегда давала мне покурить, она вообще-то добрая…

— Она была первой, кто дал вам героин?

— Нет. Первым был Джон. Он не знал, какого качества идет товар, и предложил проверить… Другой-то должен был ударить по морде, а он мне в глаза смотрел, когда я затягивалась, близко-близко… Так мой брат смотрел в глаза кроликам, которым ампутировал лапы… Пилкой… Они пищали, знаете, как они пищали?! О, это надо послушать, как они пищали, эти красноглазые кролики… А папа говорил, что Зеппу нельзя мешать, папа говорил, что путь в науку всегда лежит через жестокость… А Зепп наплевал на науку и стал большим политиком, разве политика — наука? Политика — это когда без наркоза отпиливают лапы кроликам.

— Где он, ваш Зепп?

— Джон помог ему стать секретарем «новой немецкой партии», он теперь защищает интересы немцев, я же немка, мы все немцы, даже Глэбб наполовину немец, только он не любит, когда об этом ему напоминают, ведь его родственник работал у Гитлера в Рейхсбанке, такой интеллигентный человек, такой тихий, он только и умел что считать — коронки из Аушвица, кольца из Дахау… — Женщина снова засмеялась. — Если хотите испугать Глэбба, спросите-ка его про здоровье дяди Зигфрида… Скажите ему, что вы тоже хотите вчинить иск Зигфриду Шанцу по поводу ваших родственников, сожженных в печках… Только потом берегите жизнь: таких вопросов Джон не прощает никому. Он мне не простил этого вопроса, поэтому я здесь…

— И вы обо всем рассказали Роберту Шору?

— Он дурак, этот Шор. Он как пишущая машинка — трещит, трещит и все время хочет меня запутать… Нет, он даже, по-моему, не знает, что на свете есть страна, которая называется Германия и в которой живут немцы. Когда я нашла в бумагах отца письма Джона и поняла, что мы из одной семьи, и спросила Глэбба об этом, тогда-то все и началось… До этого я была другим человеком… Я была в деле… Я знала кому, сколько и когда идет, я знала кого, где и когда шлепнут, я была большим человеком… Мне Дэйвид Хью, это был помощник Джона, его потом прогнали, сказал, что я стану новой Мата Хари…

— А где сейчас Хью?

— Не знаю. Кажется, в Мюнхене. Зачем он мне? Слушайте, а вы можете раздеться? На сколько времени вас ко мне пустили? Я очень люблю любовь…

Женщина поднялась, сбросила халатик, Юджин увидел синяки на плечах, сморщенную, пожелтевшую кожу.

— Сейчас нельзя, — сказал он, — сюда могут прийти, у нас мало времени.