Гаргантюа и Пантагрюэль (др. изд.) - Рабле Франсуа - Страница 186

186

Как скоро Панург разинул пасть, Бакбук взяла серебряную свою книгу; мы думали, что это и в самом деле книга, так как по виду она напоминала служебник, однако ж то был служебник, предназначенный для утоления жажды, то была самая настоящая бутылка фалернского вина, и Бакбук велела Панургу осушить ее единым духом.

– Изрядная глава, поразительно верная глосса! – воскликнул Панург. – И это все, что хотела сказать преблагословенная Бутылка?

– Все, – отвечала Бакбук, – ибо слово тринк, коим руководствуются все оракулы, известно и понятно всем народам, и означает оно: Пей! Вы там у себя утверждаете, что слово сак на всех языках звучит одинаково и все народы с полным правом и основанием его употребляют. В самом деле, Эзоп в одной из своих притч говорит, что все люди рождаются с мешком на спине, что жребий смертных – терпеть лишения и жить подаянием. Во всем подлунном мире нет такого могущественного царя, который мог бы обойтись без другого человека; нет такого гордого бедняка, который мог бы обойтись без богача, будь то сам философ Гиппий, который умел делать все. Труднее, однако ж, обойтись без напитка, нежели без мешка. Мы здесь придерживаемся того мнения, что не способность смеяться, а способность пить составляет отличительное свойство человека, и не просто пить, пить все подряд – этак умеют и животные, – нет, я разумею доброе холодное вино. Заметьте, друзья: вино нам дано, чтобы мы становились как боги, оно обладает самыми убедительными доводами и наиболее совершенным пророческим даром. Ваши академики, доказывая, что слово вино, по-гречески oiuoz, происходит от vis, что значит – сила, могущество, только подтверждают мою мысль, ибо вину дарована власть наполнять душу истиной, знанием и любомудрием. Если вы обратили внимание на то, что ионическими буквами начертано на дверях храма, то вам должно быть ясно, что истина сокрыта в вине. Божественная Бутылка вас к нему и отсылает, а уж вы теперь сами удостоверьтесь, насколько она права.

– Лучше этой досточтимой жрицы не скажешь, – заметил Пантагрюэль. – Ведь и я сказал вам то же самое, когда вы впервые со мной об этом заговорили. Ну что же, тринк! Что подсказывает вам сердце, вакхическим охваченное восторгом?

– Тринкнем, – молвил Панург. —

О добрый Бахус! В честь твою Я, тринкнув, чарку разопью. Ха-ха, хо-хо, недолог срок, И снова будет тверд, как рог, Привесок нерадивый мой! Теперь я верю всей душой, Что, воротясь в наш край опять, Отцом смогу я тотчас стать, Что мне женитьба суждена, Что попадется мне жена, С которой буду я охоч В любовный бой вступать всю ночь. Предвижу я, что распашу Не раз мой сад и орошу Его обильно, ибо я Примером стану вам, мужья. Я буду лучшим из мужей. Хвала тебе, о Гименей! Супружеству хвала и честь! Брат Жан! Готов теперь принесть Я клятву всем, кто пожелает, Что сей оракул обладает Непогрешимо вещим даром*.

Глава XLVI

О том, как Панург и другие, исполненные поэтического вдохновения, заговорили в рифму

– Ты что, одурел или на тебя порчу навели? – спросил брат Жан. – Глядите, глядите, да у него изо рта пена! Слышите, слышите, как он рифмоплетствует? Право, он бесноватый. Глаза под лоб закатил, ни дать ни взять дохлая коза. Не лучше ли ему удалиться? Покакать где-нибудь в укромном месте? Поесть собачьей травы, чтобы очистить желудок? А не то по монастырскому обычаю засунуть в рот руку по локоть на предмет облегчения селезенки? А может, вышибить клин клином?

Тут в речь брата Жана вклинился Пантагрюэль:

– Лишь уступая Бахусовым чарам, Лишь отуманив мозг хмельным угаром, Он сделался завзятым рифмачом: Ведь если тот, Кто в свой живот, Как воду, льет Вино ковшом, Поет, орет, Танцует, врет И чушь плетет О том о сем, То за столом Он языком Других забьет. Но помня, что он полн душевным жаром, И почитая винопийцу в нем, Над ним смеяться счел бы я грехом*.

– Как! И вы тоже заговорили в рифму? – воскликнул брат Жан. – Крест истинный, мы все захмелели. Посмотрел бы на нас теперь Гаргантюа! Ей-богу, не знаю, начать мне тоже подбирать рифмы или нет. Я человек темный, но ведь нас всех сейчас так и тянет на рифму! Клянусь Иоанном Предтечей, рифмач из меня выйдет не хуже всякого другого, ручаюсь. А уж коли не угожу, так не обессудьте.

Господь! Простую воду Вином ты делал встарь. Дай, чтоб мой зад народу Мог заменить фонарь*.

После него снова заговорил Панург:

– Треножник Пифии самой, Столь чтимой греческой землей, Вовеки не давал ответа Мудрей, чем прорицанье это. Сдается мне: не в Дельфах он, А здесь в часовне водружен. Когда б Плутарх, подобно нам, Явился тринкнуть в этот храм, Он всех побил бы в древнем споре О том, зачем, как рыбы в море, Оракул в Дельфах стал безгласен. Такой вопрос любому ясен: Треножник вещий навсегда Из Дельф перенесен сюда. Он тут стоит, он тут вещает. Ведь Афиней нам сообщает, Что всем, кто бил пред ним поклоны, Треножник жрицы Аполлона Бутыль с вином напоминал. Ей-богу, правду я сказал! Истолковать грядущий рок Еще никто верней не мог, Чем звук Божественной Бутылки. Брат Жан! Поверь, я жажду пылко, Чтоб ты, пока еще мы тут, Просить не посчитал за труд У трисмегистовской Бутылки, Чтоб нам слова ее открыли, Не нужно ль и тебя женить. А чтоб ее не раздражить Бесцеремонностью такою, Посыпь скорей фонтан мукою*.

На это брат Жан в сердцах ему ответил:

– Святого Бенуа туфлею Клянусь, что подтвердит любой, Кому знаком характер мой, Что будет мне сто крат милей, Простившись с рясою моей, Расстригою бездомным стать, Чем дать себя жене взнуздать. Жениться? Сделаться рабом?! Свободу заменить ярмом?! С одной и той же спать всегда?! Но я же не смогу тогда Ни Александра, ни Помпея Затмить отвагою своею! Мне брак страшнее, чем кончина!*