Девочка из Ленинграда - Кануков Саадул - Страница 42

По давней традиции, классные руководители еще до начала учебного года знакомятся со своими будущими воспитанниками, и учительница приходила к Данах и подробно обо всем расспрашивала Раю.

Прозвучал горн. Ученики построились в линейку. Директор поздравил ребят с началом нового учебного года. В напутственном слове он сказал, что год этот особенно радостен для всех них. Советская Армия освободила их родную республику, ее столицу Нальчик и родное селение Верхний. И лучшей благодарностью за это бойцам будет хорошая учеба.

Вот и звонок. Ученики валом повалили в школу. Сильвия была очень живая, веселая и даже чуточку озорная девчонка. Она шепнула Рае: лучше всего сидеть в середине класса, потому что учителя обычно обращают внимание или на задние парты, или на передние.

И как только вошли в класс, Сильвия бросилась к четвертой парте в среднем ряду. Но ее опередил какой-то мальчишка, видать, порядочный сорванец. Он с ловкостью жонглера еще издали бросил на парту свой портфель и с криком: «Чур, моя!» — нырнул за парту и раскинул руки на ее крышке.

Но не так-то просто было обойти Сильвию! Она сердито тряхнула косичками:

— Твоя — дома мамалыга, которой тебя кормит мама! Ясно? А теперь прочь с парты: мы с Раей еще вчера ее заняли.

Мальчик посмотрел на русскую девочку, потупился, молча взял портфель и пошел на заднюю парту.

Первый урок вела классная руководительница. Прежде чем начать занятия, она сказала, что у них в классе в этом году новенькая. Рая Дмитриева. Она русская. Из Ленинграда. Была подпольщицей и партизанкой, вместе с их сельчанкой Люсей Шумаховой. Из родных у нее никого не осталось.

— Теперь Рая будет жить у нас в Верхнем. Теперь она наша сельчанка, — сказала учительница.

Класс дружно захлопал в ладоши.

Приезжайте ко мне в Кабарду!

Дома Раю ждало письмо. Оно было от Игоря Александровича Упрямова. Это несколько удивило девочку: ведь всего лишь неделю назад она получила ответ от него на свое письмо, в котором сообщала о смерти бабушки и о том, что она, Рая, живет теперь в кабардинском селении Верхний.

Рая торопливо вскрыла конверт.

Игорь Александрович писал, что наконец-то ему удалось все узнать о судьбе Николая Дмитриевича. Только что он получил письмо от его однополчанина Сергея Кочеткова. Тут же снял с него копию и посылает Рае…

Что… что с папой?

Дрожащими руками она развернула машинописные листки.

«Это было под Смоленском, — писал Кочетков. — Наш полк попал в окружение. Командир полка послал Николая с ротой разведки, чтобы боем нащупать, где у фрицев слабинка, используя которую можно прорваться к своим. Мы выступили ночью, а под утро попали в ловушку. Вся рота погибла. Чудом уцелели лишь мы с Николаем. Я был контужен, а Николай ранен. К тому же нас засыпало землей. Фрицы заметили, откопали. Они бы тотчас прикончили нас, если бы не Николай. Немцы были хорошо наслышаны о «стрелке, не знающем промаха». Нас даже направили в полевой госпиталь. А когда малость подремонтировали, предложили вступить в их армию. Из этого вышло только то, что нас избили до полусмерти и отправили в лагерь…»

Далее Кочетков рассказывал, как они бежали из лагеря, как во время погони его ранило. С большим трудом они добрались до какой-то деревни и прятались у одного старика в сарае.

«Я поправился довольно скоро, — писал Кочетков, — но ходить все еще было больно. А тут вдруг перед вечером к нам в сарай вбежал старик, страшно взволнованный: «Немцы в селе. Ходят по домам, обыскивают».

«Спасибо, папаша, — сказал Николай старику — и ко мне: — Надо уходить. Как ты?»

Я говорю ему:

«Николай, ты беги, а мне не уйти. Погибнешь и ты со мной».

«Вместе пойдем… Нам лишь до балки добраться».

Старик достал спрятанную в соломе винтовку:

«Может, пригодится? Только вот беда: патронов всего одна обойма. Что в магазине — и все».

«И на этом спасибо, папаша», — сказал Николай.

Сначала мы ползли по-пластунски, межами, лощинками. Потом поднялись и, пригибаясь, стали делать короткие перебежки. Ну, бегун из меня, конечно, с раненой ногой никудышный. И все же мы добрались до балки. Мы уже считали себя спасенными, как раздался лай собак. Глянули — три немца с овчаркой бегут по нашему следу. Мне стало ясно: не уйти. Говорю Николаю:

«Давай сюда винтовку и беги!»

«Нет, ты беги».

«Николай, дружище, не спорь! Если тебя прикончат, и меня догонят. Куда мне с раненой ногой? А ты можешь уйти: у тебя и ноги целы, и ты намного крепче меня. Давай винтовку, слышишь?!»

«Да пойми же, черт этакий, — кричит, — патронов всего одна обойма! Много ты настреляешь? А я все же снайпер первого класса. Фрицы даже уважают!.. А, что болтать! Выполняй приказ старшего по званию! Марш!»

Николай коротко обнял меня и легонько толкнул:

«Беги!»

И я побежал. Я слышал, как остервенело лаяла овчарка. Как раздался первый винтовочный выстрел и лай разом прекратился. Зато забили автоматные очереди. Они долго слышались, эти очереди. Раза два я улавливал одиночные винтовочные выстрелы. Потом все стихло…»

В конце письма Кочетков рассказал, как ему, после долгих мытарств, удалось наконец перейти линию фронта и вернуться к своим.

Рая снова и снова перечитывала письмо, и перед ней, как наяву, вставал отец. Вот он вернулся с работы, немного утомленный, но неизменно ласковый, добрый. Вот затеяли с Вовкой «скачки». Вот в субботу он открывает семейную «ассамблею». Вот в воскресенье летят по Финскому заливу на паруснике…

И ничего и никогда уже этого больше не будет. То есть не будет с нею папы. И мамы не будет, и бабушки.

И ее охватила такая неизбывная тоска, так захотелось снова увидеть родной флигель с палисадником, полным цветов, с верандой, к которой тянутся лапчатые ветки кленов…

Она решила: как только закончится учебный год, вернется в Ленинград. Ей платят пенсию — так что жить будет на что. К тому же под Гатчиной живет ее тетка, двоюродная сестра отца. Может, тетка переедет к ней, Рае, в Ленинград.

Данах помогала Рае укладывать чемодан. Грустно было на душе у женщины…

Когда девочка переехала к ней жить и стала такой же близкой, как Люся, боль и тоска по погибшей дочери начала было утихать. И вот она снова остается одна у своего очага. Правда, Рая говорит, что сначала она поедет и посмотрит, как там и что, а уж потом решит, как быть. Но сердце Данах чует, что девочка уезжает навсегда…

На проводы Раи приехал Хабас. Он прискакал на чистокровном кабардинце — разъездном коне самого председателя колхоза.

— Можно, можно доверить коня боевому партизану! — улыбнулся в усы председатель, когда Хабас сказал, что ему надо срочно быть в селении Верхнем.

Он вошел в дом, как и подобает настоящему джигиту, твердым шагом, в бурке, черкеске, с кинжалом на поясе.

— Салам алейкум! — важно приветствовал он хозяйку дома и Раю.

Но, пожалуй, на этом и кончились вся его важность и мужество джигита.

Когда Данах отлучилась из дома, он спросил упавшим голосом:

— Насовсем… Насовсем уезжаешь? — В его больших черных глазах была такая грусть…

— Еще не знаю, Хабо… Может быть, еще вернусь… А если не вернусь, окончишь школу, приезжай к нам учиться. У нас много разных институтов. А можно и в университет…

Хабас долго думал, потом вздохнул:

— Не знаю… Ваш город очень далеко. На самом севере. Там, должно быть, все по-другому… Гор там у вас нет, степей — тоже…

До Нальчика Раю провожала Данах. Там Рая на день задержалась. Хотелось проститься с подругами. А главное, побывать в домике, где они жили с бабушкой. Там в подвале была спрятана статуэтка — «Бронзовый стрелок», папин приз. Рая закопала ее, когда, спасаясь от ареста, бежали с бабушкой из Нальчика. Теперь это была для нее самая дорогая вещь на свете.

В Ленинград Рая приехала утром.