Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 48

— А-а-а! Урусы!!

Маленький отряд Адыка, посланный к самой лесной опушке, во весь опор скакал назад, настигаемый всадниками в сверкающей броне. Кто-то выстрелил на скаку назад, с полоборота, не целясь, и тут же покатился в снег, сбитый урусской стрелой. Откуда?!

Но думать уже было некогда. Со всех сторон из лесу вываливались урусские всадники, и их было много, очень много.

— А-а-а!!! — дико завизжал Галсан, выхватывая из ножен саблю, но могучий урус походя вышиб её из дрожащей руки и тут же плашмя ударил Галсана по голове.

Когда сознание вернулось, монгол обнаружил себя лежащим лицом вниз в утоптанном снегу, со скрученными сзади руками.

Две пары сильных рук подхватили его, поставили на колени.

— Вот это, похоже, начальник ихний, Евпатий.

Высокий урус в сверкающих богатых доспехах спешился с коня, подошёл вплотную. Галсан содрогнулся — в глаза ему смотрела сама смерть.

— Спроси его, Варлаша, кем послан и где стоит головной отряд.

Галсан содрогнулся вторично, когда слепой заговорил. Едва дождавшись конца вопроса, монгол заговорил торопливо, сбивчиво — очень уж страшен был мертвец, говорящий по-монгольски ровным, тусклым голосом.

— Отряд Азарги, тысячника в тьме славного Бурундая, стоит возле руин маленького урусского города на реке неподалёку, — перевёл Варлам тем же ровным мёртвым голосом.

— Это, должно, под Ижеславлем они стоят, — подал голос один из витязей. — Я родом оттуда, места знаю, ежели что.

— Где стоит сам Бурундай?

— У большой реки.

— Возле самой Оки, стало быть, — подал голос всё тот же витязь.

Евпатий кивнул, и один из державших Галсана воинов полоснул монгола по горлу кинжалом. Хрипящее, судорожно дёргающееся тело оттащили в сторону.

— Глянь, Евпатий. Местные, похоже.

Из домов уже выбирались селяне, ободрённые развитием событий. Впереди всех вышагивали невысокий кряжистый мужик с окладистой бородой и громадный, заросший волосом по самые глаза детина.

— Здрав будь, боярин. Спасибо тебе от всего нашего обчества, земной поклон кладём. Спасли ведь вы нас от смерти лютой да полона горького.

Делегаты поклонились разом.

— И вам здоровья, мужики. Оно вам ой как понадобится. В лесу ведь жить придётся отныне.

— Ништо, мы народ привычный, — невозмутимо отозвался кряжистый. — Ты вот что, боярин… Возьми нас к себе, пожалуй.

— Обоих враз? — усмехнулся Коловрат.

— Не обоих, однако. Дюжину наберём.

Евпатий прищурился.

— Мне ведь не пастухи нужны. Воины добрые.

— А ты не брезгуй, — вновь не отвёл глаз кряжистый. — Прости, что скажу, воевода: теперь тебе и не шибко умелым бойцом пренебрегать не след. На мечах мы, конечно, не обучены, но топорами могём…

— А насчёт стрельбы из лука? — ещё сильнее прищурился Коловрат.

— Все охотники у нас, однако. Зайца бьём на бегу, неужто в поганых промажем?

— Так ведь не зайцы они… как тебя?

— Онфим Лыжа я, староста тутошний. А это вот Ктырь, наш кузнец.

— Да, Онфим — не зайцев, людей бить придётся.

На лице старосты отразилось крайнее изумление.

— Люде-е-ей? То есть вот это люди были?

— …Они, наверное, заночевали в какой-то дыре. Увлеклись местными девками и не успели засветло. Завтра утром будут, куда они денутся?

Азарга в ответ только зло фыркнул.

— Когда этот Галсан появится, получит тридцать плетей. Порядок нарушать никому не позволено!

Сотник, заступавшийся за товарища, сокрушённо поцокал языком. Да, это правда. Галсана и его людей послали добыть фураж и продовольствие, а не развлекаться с пленными урусками. Ладно, от тридцати плетей никто не умер, умнее будет, в самом-то деле…

Азарга допил хмельной айран — так и не привык пить этот травяной китайский отвар, именуемый чаем — отрыгнул. Огляделся. Лагерь готовился отойти ко сну. Вдалеке смутно чернел холм с пожарищем, остатками какого-то урусского городка. Азарга был зол: мало того, что хитрые урусы закопали всё серебро и золото так, что сами не помнят где, так что всей добычи — полсотни уцелевших урусских девок, так ещё и этот бездельник не вернулся к ночи…

— Адууч, ты и твои люди стоите в охранении первыми! Не спать, мало ли что!

— Само собой, багатур, — ухмыльнулся сотник. — Хотя урусы сейчас забились в глубокие норы от страха.

— Я сказал!

— Да ладно, ладно!

Азарга встал и направился в шатёр, уже развёрнутый нукерами. Да, тысяцкий может позволить себе спать в шатре, а не на снегу у костра, как простые воины.

Взяв из костра горящую головню, монгол откинул полог, закрывающий вход в шатёр и вошёл, низко пригнувшись. Зажёг висящую на цепочке серебряную масляную лампу, изображаю голову быка, где в каждом роге был вставлен фитиль из пакли. Лампа была нерусской, масло же для неё раздобыли в каком-то маленьком урусском деревянном храме. Вообще-то Бату-хан запретил обижать местных жрецов, ну так их и не обижали — даже плетью никого не огрели, не то чтобы убить. И храм их не жгли, и даже не сломали ничего внутри. Взяли только разные забавные золотые да серебряные вещицы на память — разве это обида? Нет, Азарга не нарушал приказов Повелителя Вселенной, себе дороже может выйти. Это уже потом сгорел тот храм вместе со жрецами и всем городишком, так ведь война есть война, разве за всем уследишь…

В углу на шкурах лежала урусская девка, связанная по рукам и ногам. Была у тысяцкого такая слабость, любил совсем молоденьких девок. Недаром, верно, имя ему дали Азарга [жеребец (монг.) Прим. авт.]. А то, что большинство урусок были подобны диким кошкам, лишь придавало остроту ощущениям.

Девушка лет пятнадцати следила за высоким монголом, лихорадочно блестя глазами. Азарга сел рядом с ней, улыбнулся плотоядно. Распахнул на груди девушки платье — девчонка дёрнулась, подобно змее, пытаясь укусить, Азарга влепил ей оплеуху. Девушка зарыдала, но тысяцкого это уже не волновало.

Одежда с треском разошлась под сильными руками монгола. Отбросив в сторону обрывки платья, Азарга одним движением освободил ноги девушки, стянутые в щиколотках сыромятным ремнём. Руки, пожалуй, развязывать не стоит, уже несколько воинов лишились глаза…

Он насиловал девушку долго и жадно. Уруска вроде притихла, но когда монгол, расслабленно отдуваясь, собрался уже слезть с неё, пленница вдруг изловчилась и укусила его за нос. Взревев, монгол вскочил и задел головой лампу, опалив на затылке волосы.

— А-а-а, дочь мангусов!!!

Азарга бил пленницу долго, пока она не затихла. Намотав косу на кулак, выволок бесчувственное тело из шатра и бросил в снег.

— Забирайте эту дикую тварь и делайте с ней что хотите! — рявкнул он охране. — Чуть нос мне не откусила напоследок, лиса бешеная!

Прикладывая снег к носу, чтобы унять кровь, Азарга вернулся в шатёр и лёг спать, закутавшись в шкуры. Нос саднило. Завтра распухнет, и воины будут втихомолку пересмеиваться за спиной…

— … Чтобы ни один не вякнул, ясно?

— Сделаем, Евпатий.

Лучники беззвучно скользили меж деревьев, выходя на исходные позиции. Всадники придерживали коней, и даже кони, казалось, прониклись важностью момента, не всхрапывали и не фыркали шумно.

Онфим Лыжа осторожно раздвинул ветви. Монгольский воин сидел в седле недвижно и вроде как дремал. Надо же, каковы поганые — и ночью сторОжа у них конная…

Староста поднял тяжёлый лук, ловя на острие стрелы голову всадника. Только бы не заржал конёк под часовым, однако…

В лесу глухо ухнул филин, ещё и ещё раз. Не очень похоже, но для степняков сойдёт. С третьим криком стрела ушла в цель. Голова часового резко мотнулась, и он обвис в седле — из глаза торчало древко стрелы.

Одновременно десятки стрел вылетели из чащи, скосив монгольскую охрану. Вновь заухал филин в лесу, давая знать русским витязям — путь открыт.

Лавина русских обрушилась на спящий лагерь молча и страшно. Взвились, дико заблажили голоса, кое-кто пытался вскочить на коня, но большинство спросонья не успели даже схватиться за оружие. Крики быстро стихали, и через минуту всё было кончено.