Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 52

Евпатий сделал вид, что осёкся, пропускает удар, и уже видел радостно ощеренную раскормленную физиономию Хостоврула. Но в последний момент рязанец изменил полёт клинка и рубанул монгола наискосок в основание неохватной шеи, развалив напополам до седла.

— А-а-а!!! — восторженно взревела русская рать.

— Живым! Живым мне взять его!

Бату-хан махнул рукой, и тысячи отборных нукеров личного тумена джихангира ринулись в битву, на ходу выхватывая из ножен длинные клинки, из тех, что делают в далёкой восточной стране на островах, пока монголам неподвластных.

Сыбудай усмехнулся. Молодой монгол радовал его. Разумеется, ни о каком уговоре насчёт ухода с оружием речь не идёт. Уговоры следует исполнять только тогда, когда это выгодно Повелителю, и не иначе.

Шум битвы возобновился с новой силой. Да, Бату-хан верно поступил, что пустил в битву отборных нукеров. Настоящих железных витязей у урусского вождя не больше пятисот, такие вещи Сыбудай давно научился определять на глаз. А остальные сброд, примкнувшие беженцы-поселяне. Сейчас урусам будет тяжко.

— Елю Цай, ты готов?

— Ещё немного, почтеннейший!

— Поторопись!

Китайцы развернули камнемёты, беря на прицел плотную кучку окружённых бушующим морем разъярённых монголов русских воинов. Почти все новобранцы уже пали под ударами клинков монгольских нукеров, да и число витязей стало заметно меньше. Да, настоящие урусские доспехи плохо пробивают даже бронебойные стрелы с узкими гранёными жалами. Но против тяжёлых камней, выпущенных машинами китайца, доспехи будут бесполезны.

Дюжина рабочих торопливо потянула канат, пятясь от машины. Заскрипели блоки полиспаста, и рычаг камнемёта пошёл вниз. Наводчик накинул кольцо стопорной цепи на крюк спускового механизма, и тут же заряжающий с натугой вложил в «ложку» здоровенный валун. Елю Цай ещё раз прикинул прицел, оглянулся.

— Я готов!

Сыбудай ещё раз окинул взглядом поле боя. Кучка урусов стала совсем небольшой, но зато теперь хорошо было видно, как валятся один за другим отважные нукеры, личная гвардия Бату-хана.

— Командуй, мой Бату. Сейчас гибнут уже не простые всадники.

— Я хотел бы взять его живым, мой Сыбудай. Это великий воин.

Глаза старого монгола остро блеснули.

— Это так, мой Бату. Именно поэтому тебе не удастся взять его живым. Всё, чего можно достичь, это положить тут ещё сколько-то твоих отборных нукеров.

Лицо Бату-хана исказила злая усмешка, и он махнул рукой Елю Цаю.

— Начинай!

Сыбудай замахал руками.

— Всем в стороны! Всем в стороны!

Повинуясь командам, море монголов отхлынуло от кучки уцелевших русских витязей, стоявших вкруговую, закрывшись иссечёнными щитами, посреди сплошного ковра убитых.

Первый камень ударил в эту живую стену, враз развалив её — всё-таки люди не брёвна частокола. Ещё, ещё! Адские машины стреляли одна за другой, чтобы не сбивать друг другу прицел, и камни выкашивали теперь русских витязей, так и не одолённых врагами в рукопашном бою.

— А ну, братие! Изопьём смертную чашу, так не мы одни!

Но камень, пущенный из камнемёта, уже с шипением летел навстречу рязанскому воеводе. Последнее, что почувствовал Евпатий, это страшный удар в грудь…

— … А ты уверен, Михаил Всеволодович, что рад будет тебе князь Георгий?

В жарко натопленной горнице оплывали восковые свечи. Гость князя Михаила, Даниил Романович, сидел в одних исподних штанах, да и те намеревался снять, готовясь отойти ко сну [в XIII веке на Руси не ложились спать в белье. Прим. авт.].

— Рад, не рад, не о том думать надобно. Речь идёт ныне о самом существовании Руси.

Князь Даниил хмыкнул, искоса глянув на хозяина.

— Загну-ул! Мало ли степняков наезжало на Русь, а она всё стоит да стоит. Вспомни-ко, каковы были половцы в прежние времена. Печенегов под корень извели разом, Киев брали! А пообтёрлись, и ничего…

— Не понимаешь ты… Никто не понимает…

— Всё я понимаю, Михаил Всеволодович. Больше скажу — поддерживаю мысль твою, что надобно исполчаться нам, покуда поодиночке не подавили. И хоть обидел ты меня крепко, ну да разберёмся после. Всё же родственник ты мне теперь.

— А не подставляйся, Даниил Романыч. Киевский стол есмь игра крутая, тут и пешки зевать не след.

Князь Даниил хмыкнул, Михаил ответил тем же, и они расхохотались.

— Значит, могу я на тебя рассчитывать, Даниил Романыч?

— Можешь, но с одним условием. Сказать али сам знаешь?

Теперь хмыкнул князь Михаил. Задумался. Даниил пристально следил за ним.

— Ладно, уел ты меня. Стало быть, Даниилом Галицким зваться желаешь…

— Моя земля. Моя по праву.

— Дорого дерёшь, княже.

— По товару и цена.

Михаил тряхнул головой.

— Ладно, договорились. Быть по сему. Когда рать соберёшь?

— Ко второй половине сеченя [февраля], не раньше. И перемышльских приведу.

— Ко второй половине сеченя… Что долго так?

— Сидел бы в Галиче князем, собрал бы раньше. А так пока поставлю себя… Раньше никак.

Одна из свечей, вконец искосившись, повалилась набок и погасла. Михаил проследил за ней задумчивым взором, но поправлять не стал.

— А ну как не простоит Владимир до той поры?

Князь Даниил округлил глаза.

— Да ведь он ещё не в осаде даже! А уж студень [январь] на дворе!

Михаил хмуро смотрел в стол.

— Рязань пала, знаешь? Непонятно, чего медлят поганые, но я бы не стал уповать на крепость стен Владимира да Суздаля. Надобно поспешать нам.

— Переночевать позволишь ли?

Михаил хмыкнул.

— Добрая шутка. Ладно, княже, ночуй. Пойду я к Елене, однако…

— Кстати, Михаил Всеволодович, не обессудь, раз уж речь зашла… Чего, нездорова сестра моя?

— Почему? — удивлённо воззрился на родственника князь Михаил. — Здорова, слава Богу.

— Тогда, верно, поврозь спите вы? Отчего праздная ходит до сих пор?

Михаил вновь сел на лавку.

— Сам не знаю, слушай. Вроде нормально живём. Да ведь у меня и с Феофанией тоже не враз Феодулия да Маришка получились. Покуда не намолили, так и ничего. Это дело в роду у нас, что ли. Вон и Маришка тоже не скоро понесла.

Помолчали.

— А может, оно и к лучшему… Очень уж тяжкие ждут нас времена, Данило. Чую я сердцем, хоть и не веришь ты мне.

— …Рубились мы, как черти, да разве устоишь тут! Рогатки смяли в первый день, мы на стены встали. Пять дён рубились, без отдыха…

Молодой князь сидел на лавке, как прибыл, даже кольчугу не снял. На скуле запеклась кровь, нагрудные пластины слегка промяты в одном месте. Младший княжич Мстислав и воевода владимирский Пётр Ослядюкович хмуро смотрели на него, молчали.

— Пороки сильные у них, — продолжал князь Всеволод. — Таких мы на Руси нигде и не видывали. Каменья весом в берковец, не меньше, мечут на пятьсот шагов. Никакие стены не держат такой удар.

Молодой князь замолк, нашарил ковш с квасом, стоявший на столе. Сделал несколько глотков.

— Да, вот ещё. Пленный сказывал, на подмогу Рязани воротился из Чернигова с невеликой ратью воевода Евпатий Коловрат. Токмо не успел он, на уголья прибыл. Ну и начал трепать татар из-за углов да ёлок, да ночами резать, как баранов. На подмогу к князю Роману, должно, пробиться мыслил, да не смог. Обложили их поганые, а когда стало ясно, что мечом да стрелой не взять, так что удумали — камнемёты свои подогнали, да каменьями побили всех… Гады ползучие!

Молодой князь передохнул, помолчал, собираясь с мыслями.

— Когда стало ясно, что конец Коломне приходит, пошли мы на прорыв. Да только мало кто ушёл со мной-то. Князя Романа Ингваревича убили, и всех людей его. Еремей Глебыч погиб, сражаясь геройски… Всех побили, — Всеволод заскрипел зубами, совсем как недавно князь Роман Ингваревич. — Я чудом ушёл. Должно, сейчас Батыга уж под Москвой стоит…

Он тяжело встал, пошатнулся, схватившись за стену.

— В баню пойдёшь ли? — спросил воевода Пётр.