Новый Макиавелли - Пауэлл Джонатан - Страница 52

Когда-то одним из основных элементов вооружения британского премьера считалось право определять дату выборов. Теперь мы движемся к фиксированным парламентским срокам; увы — эффективность этого инструмента не оправдала надежд. В декабре 1999 года мы, вдохновленные подсчетом голосов, обсуждали перспективу проведения ранних выборов. К счастью, вовремя одумались. Если уж на то пошло, ранние выборы — плохое решение, за исключением тех случаев, когда присутствует патриотический настрой — под него многое проходит. Если же устроить выборы исключительно на благо партии, есть риск поплатиться за жадность до голосов.

Премьер-министры по возможности устраивают выборы в четвертый год правления. Промедление подобно ловушке, ведь чем ближе конец премьерского срока, тем меньше у премьера маневренность. Еще пагубнее привязывать выборы к каким-то специфическим датам..Премьер-министры склонны считать осень самым неподходящим временем для выборов — мол, осенью у людей настроение подавленное. Весна для этой цели предпочтительнее, причем лучше дождаться мая — чем теплее погода, тем позитивнее электорат. Впрочем, тянуть до июля никак нельзя — в июле в Средней Англии праздники. Вдобавок надо помнить о местных выборах и выборах в Европейский парламент, для которых имеются фиксированные даты. Премьер, дождавшийся конца этих выборов, возвращается на родину в прескверном расположении духа; премьер, вздумавший проскочить перед выборами в Европарламент, столкнется с недовольством своих консультантов на местах (от которых он сильно зависит, ибо они-то и проводят агитационную кампанию). А недовольство это будет вызвано невниманием к премьерским выборам в свете уже упомянутых выборов. Ни один из приведенных аргументов не является решающим, но вместе они заставляют премьер-министров устраивать местные выборы в конце весны на четвертый год правления.

Разумеется, на выбор даты могут влиять внешние обстоятельства, как случилось в 2001 году из-за ящура. Хейг тогда призвал нас перенести выборы на февраль. Чарльз Мур, редактор «Дейли телеграф», звонил в Букингемский дворец — выяснял, обладает ли Ее величество прерогативой отказать в просьбе об общих выборах. Гордон выступал против отсрочки, да и сам Тони наставлял нас: сопротивляйтесь всякой попытке отложить выборы, надо провести их в середине марта. А если отложим — где гарантии, что в июне будет лучше? Однако в конце марта он решил, что альтернативы нет, и предпочел потянуть до июня. Алистер с Гордоном были вне себя, хотя Тони всего-навсего смирился с неизбежным. А вот интересно, как бы мы одновременно боролись с ящуром и проводили предвыборную кампанию? По признанию Тони, спешка и напористость казались ему глубоко ошибочными.

Трехнедельные кампании сами по себе весьма утомляют и едва ли меняют предпочтения избирателей — особенно в наши дни, когда весь запас кислорода уходит на теледебаты. В кампании 2001 года акцент был на Джона Прескотта. Я как раз сидел в штабе, и тут по телефону сообщили, что Прескотт ударил демонстранта и теперь прячется в уэльском городке Рил, в частном доме, который взят в осаду журналистами. Звонила его помощница Джоан Хаммел. Прескотт, по ее словам, был очень расстроен, даже потрясен и сожалел о содеянном. Я предложил план спасения Прескотта. А тут канал «Скай» начал показывать хронику с места происшествия, чем поверг в шок всю команду из лондонского района Миллбанк. Тони не волновался, пока новости не посмотрел. Алистер, Энджи и Салли считали, что Прескотт должен извиниться. Я особой проблемы не видел. В конце концов, кому-то надо вносить разнообразие в выборные будни. Тони совершенно правильно рассудил: хватит уже обсасывать инцидент, ибо «Прескотт — он и в Африке Прескотт». Что тут возразить? Я и не возражал.

Во время кампаний львиная доля моего времени уходила на написание речей для Тони — который знай их отбраковывал. Этот прием он позаимствовал у своего старого наставника, Дерри Ирвина; Ирвин не утруждался чтением черновиков в расчете, что новый вариант в любом случае будет лучше предыдущего. В марте 2001 года Тони отверг мою речь о внешней политике, а я отказался ее переписывать. В отчаянии Тони обратился к Дерри. Два дня спустя, перед самым выступлением, Дерри вручил ему плод своего труда — черновик на сто тысяч слов. Меня немало позабавила сцена в отеле — с помощью ножниц и клея Тони пытался сваять из этого черновика нечто удобоваримое.

Выборы выигрывает не тот лидер, у которого самая грамотная программа, а тот, который в предыдущие четыре года думал о людях. Политикам подчас кажется, что народ легко одурачить; они очень ошибаются насчет интеллектуальных способностей электората. Ибо на выборах люди в массе своей отдают предпочтение правильному кандидату. Макиавелли пишет, что за столетнюю практику выборов консулов и трибунов в Римской республике римляне лишь четыре раза раскаивались в своем решении. Кроме того, «известно, что, когда дело идет о магистрате, народ делает куда лучший выбор, нежели правитель»[141]. В глазах Макиавелли для правителя существуют две серьезные угрозы — народное презрение и народная ненависть. «Государь, как отчасти сказано выше, должен следить затем, чтобы не случилось ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных. Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не представят для него никакой опасности»[142]. Макиавелли полагает, что «из всех способов предотвратить заговор самый верный — не быть ненавистным народу»[143]; далее он рассказывает о судьбе римского императора Коммода, который «возбудил презрение войска тем, что унижал свое императорское достоинство, сходясь с гладиаторами на арене, и совершал много других мерзостей, недостойных императорского величия. Ненавидимый одними и презираемый другими, он был убит вследствие заговора среди его приближенных»[144]. Если голосующие признаются в жалости к премьер-министру, значит, положение его плачевное. Жалкий премьер вряд ли будет избран. Макиавелли справедливо отмечает, что лидеру следует «твердо блюсти свое достоинство и величие, каковые должны присутствовать в каждом его поступке»[145].

Как избегать ненависти, Макиавелли показывает на примере Рамиро де Орко, человека «резкого и крутого», которого Чезаре Борджиа поставил управлять завоеванной Романьей. Мессеру Рамиро вменялось в обязанность восстановить в Романье порядок. Поскольку де Орко преуспел в жестоком подавлении смуты, Борджиа предпринял следующее: понимая, что «минувшие строгости все-таки настроили против него народ, он решил обелить себя и расположить к себе подданных, показав им, что если и были жестокости, то в них повинен не он, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в Чезене по его приказу положили разрубленное пополам тело мессера Рамиро де Орко рядом с колодой и окровавленным мечом. Свирепость этого зрелища одновременно удовлетворила и ошеломила народ»[146]. В современной политике такой опыт вряд ли пригодится, однако премьерам все же следует легче жертвовать своими министрами, давать им расхлебывать кашу. В конце концов, это одна из министерских обязанностей. Как говорит Макиавелли, «мудрому государю надлежит принять меры к тому, чтобы граждане всегда и при любых обстоятельствах имели потребность в государе и в государстве — только тогда он сможет положиться на их верность»[147].

Завершается Макиавеллиевская глава о ненависти, любви и страхе следующим пассажем: «Возвращаясь к спору о том, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись, скажу, что любят государей по собственному усмотрению, а боятся по усмотрению государей, поэтому мудрому правителю лучше рассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого; важно лишь ни в коем случае не навлекать на себя ненависти подданных, как о том сказано выше»[148]. Напоследок замечу: с точки зрения лидера, суть политики главным образом в этом и состоит. Однако избегание презрения и ненависти, а также уважение граждан еще не гарантируют успешной ежедневной работы. Премьер должен просчитывать каждый шаг. Иными словами, ему нужна стратегия.