Моя легендарная девушка - Гейл Майк - Страница 9

Мне показалось, в голосе Алисы появилась тревога, и я пожалел, что напомнил ей про Брюса и про то, что его нет рядом с ней. Чтобы скрыть свое беспокойство, она завалила меня ворохом забавных сплетен о спортзале, в который она теперь ходит, о своей подруге Тине, у которой случился роман с начальником, и поведала о планах поехать с Брюсом на рождество в Нью-Йорк.

Под конец, прежде чем повесить трубку, она заговорила о моем дне рождения.

— Я знаю, ты терпеть не можешь свой день рождения, Вилл…

— И еще крабовые чипсы…

— Но я…

— И тоталитарные правительства…

— …очень хотела…

— И когда пупок не ямочкой, а…

— …придумать что-нибудь…

— И фильмы Альфреда Хичкока…

— …особенное.

Я не смог больше ничего придумать.

— Надеюсь, ты не против?

Я негромко поцокал языком и сказал, что не против. Она отказалась уточнять, что имела в виду под словом «особенное», попрощалась и пообещала позвонить мне в день рождения. Положив трубку, я прошептал маленькую благодарственную молитву судьбе за то, что мне выпало счастье встретить этого ангела.

22:01

Пятница, вечер, самое горячее время. Клерки, рабочие, дворники, архитекторы и все остальные смывают с себя трудовой пот. Именно сейчас они наконец-то могут забыть, что они клерки, рабочие, дворники, архитекторы и черт-те кто еще, и вспомнить — может быть, впервые за пять дней, — что в первую очередь они люди.

Всю неделю я был Учителем. А сейчас мне хотелось быть Простым Смертным.

Мне бы быть сейчас с ними — клерками, рабочими, дворниками и архитекторами.

Мне бы сидеть сейчас в баре.

Мне бы отпускать с коллегами шутки про начальника.

Мне бы приняться за шестую бутылку «Молсон Драй»[19].

Мне бы танцевать сейчас где-нибудь.

Мне бы приударить за кем-нибудь.

А вместо этого я…

Пока все западное полушарие развлекалось и прекрасно проводило время, я сидел дома и бездарно время убивал. Вот почему из всех знакомых (не особенно, надо сказать, близких), какие значились в моей дурацкой записной книжке, — из тех, с кем я общался, только когда становилось совсем невмоготу, — застать никого не удалось. Из шести номеров один не ответил, в двух случаях со мной попытался поболтать автоответчик, а остальные оказались заняты. С автоответчиками я разговаривать не стал. Ни в коем случае я не собирался никому, а особенно тем, с кем редко общаюсь, объявлять, что в пятницу вечером, когда все нормальные люди отдыхают на полную катушку, я сижу дома и смертельно хочу с кем-нибудь поговорить.

Я посмотрел на часы и решил, что они врут. Набрал номер службы времени:

Точное время — десять часов, шесть минут, пятьдесят секунд.

На моих почти то же самое.

В подобные моменты одиночество кажется мне единственным другом, а собственная постель — наилучшим убежищем, куда можно спрятаться от всего мира. Пора было раскладывать диван.

Мой диван-кровать был отвратительным диваном и не менее гадкой кроватью. Дефис уравнивал эти два существительных, но ничего не мог поделать с тем обстоятельством, что лежать на этом предмете мебели было так же удобно, как на булыжной мостовой. Я сбросил на пол диванные подушки, и внутренности дивана открылись мне во всей их неприглядности. Каждый раз мне казалось, что именно сегодня у меня не хватит сил выдвинуть раскладную часть. Глубоко вздохнув, я потянул ее на себя. Диван протяжно скрипнул и неохотно разложился.

Я лежал на кровати в носках и в рубашке, укрывшись одеялом, и изо всех сил старался не обращать внимания на холод, а главное — забыть, от чего я прячусь здесь, под этим одеялом. Мне так хотелось услышать живой человеческий голос, что я не мог больше ни о чем думать.

Я включил радио в надежде, что там идет программа Барбары Вайт. Я всю неделю слушал ее передачу по «Центр FM». Барбара Вайт — «неповторимая ведущая» вечерней программы, куда звонили всяческие неудачники, психи, извращенцы и просто безнадежные идиоты и делились своими проблемами. Барбара умела давать советы не лучше, чем я — преподавать, но она выслушивала каждого, вставляла, где необходимо, сочувственные «ага» и «хм», а потом изрекала такой банальный совет, что я порой не верил своим ушам. Она была американка, и, наверное, только поэтому ей прощались столь бессовестно очевидные «откровения».

Барбара разговаривала с Питером, студентом из Ньюкасла-под-Лаймом, который только что закончил школу и поступил на инженерный в местный университет. Но нет ему счастья. Девушка, с которой он встречается вот уже семь месяцев, уезжает в университет в Абердине, и он очень волнуется, что пространственное разобщение пагубно повлияет на их отношения.

Я слушал эту жалостную историю и думал, насколько Питер наивен. Он встречается с девушкой меньше, чем нужно, чтобы выносить ребенка, а уже хочет каких-то обязательств. Я бы в его возрасте прыгал от радости, если бы вдруг представилась такая перспектива — приехать в университет холостяком, делать что хочешь, когда хочешь, вместе с тысячами таких же бесшабашных студентов, уверенных, что именно они изобрели секс, алкоголь и бессонные ночи, желающих веселиться не переставая — веселиться, веселиться, веселиться до упаду, а потом веселиться еще немного. Питеру гарантировано незабываемое время, может быть, это будут лучшие годы в его жизни.

Я так увлекся своей обвинительной речью в адрес собеседника Барбары, что прослушал большую часть ее ответа. Я услышал только:

— Ты ее любишь?

Питер ответил, что не знает, — он думает, что да, но он не сможет сказать наверное, пока не будет, вероятно, уже слишком поздно. Когда Барбара объявила перерыв на рекламу, зазвонил телефон.

Я точно знал, что это не Саймон, — он выступает до одиннадцати, для моих родителей было уже слишком поздно, с Алисой мы только что поговорили, а больше никто и не знал моего номера. Возможно, это Мартина — всегда в моей жизни так: то, чего я не хочу, случается сплошь и рядом, а то, чего хочу, — постоянно в дефиците. Я от всей души надеялся, что это окажется не Мартина. Я был совершенно не в настроении слушать ее жалобы на несчастную судьбу, но еще меньше мне хотелось рвать с ней отношения, по крайней мере — прямо сейчас.

Звонок…

Пожалуйста, пусть это будет не Мартина.

Звонок…

Пожалуйста, пусть это будет не Мартина.

Звонок…

Пожалуйста.

Звонок…

Пожалуйста.

Звонок…

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Звонок…

Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Я взял трубку.

— Алло? — Я затаил дыхание в ожидании голоса Мартины. Она обычно разговаривала негромко и невыразительно, но почему-то при одном звуке ее голоса мне всегда становилось тревожно.

— Алло! — сказала трубка женским голосом, причем этот голос точно не принадлежал Мартине. В нем было слишком много этакого детского энтузиазма, он мог бы, пожалуй, привести собеседника в радужное настроение, если бы этим собеседником не оказался я. «Кто бы она ни была, разговор со мной ее определенно разочарует», — подумал я.

— Да? Я могу вам чем-нибудь помочь? — вежливо спросил я.

— Конечно можете, — ответила она. — Простите, что звоню так поздно, но я подумала, если вы вроде меня, то лучше позвонить поздно ночью, чем рано утром. Мама иногда пытается дозвониться до меня в семь утра, чтобы сказать, что мне пришло письмо из банка. Меня, кстати, никогда в это время не бывает дома, потому что я уже ухожу на работу, но если бы, например, кто-нибудь позвонил мне в выходной, то ему бы точно не поздоровилось.

19

Марка пива.