Женщины - Велембовская Ирина Александровна - Страница 2

— Виктором… Да он, мам, уедет скоро… — И вдруг осторожно Алька спросила: — Мам, а ты не была в Павельце? Хорошо там?

Тетя Груша сообразила, что сейчас пришла самая пора быть настороже, но Алька неожиданно надулась:

— Мама, честное слово, мне прямо за тебя неудобно: у нас компания молодая, а ты следом ходишь! Уж и потанцевать с парнем нельзя!

Танцевала она две недели. Потом призналась матери, что Виктор уезжает, предлагает ей замуж и чтобы она ехала с ним…

Сердце у тети Груши упало и покатилось куда-то.

— У, крапива жгучая! Обвела ты меня все-таки!.. А говорила, танцуешь!..

Но тут же, обтерев слезы, мать поставила вопрос по-деловому: зовет замуж — пусть ведет расписываться. Напрасно Аля объясняла, что если здесь, в Гуськах, заявление подать, две недели ждать надо, а у Виктора отпуск кончился, он ждать не может, там, в Павельце, и распишутся, — тетя Груша проявила неженскую выдержку.

— Ну, и скатертью ему дорожка, твоему Виктору, если он ждать не может! А ты тут посидишь, погодишь. Нужна ты ему — воротится, заберет!

В эту ночь в первый раз легли врозь и не разговаривали больше. Тетя Груша только перед утром заснула, а когда очнулась, Альки уже не было. Мать решила, что она пораньше пошла на свеклу. Но оказалось, что и тяпка стоит в сенях, и сапоги.

Тетя Груша вышла в огород, позвала тихонько два раза: «Алька, Алька!» Но никто не отозвался, только ветер гулял в высокой картофельной ботве и гнул молодые яблони. Тетя Груша побежала обратно в избу, сунулась в комод: рубашонок нет, трусиков пестрых нет. Комбинашка лежала сверху голубая — и ее нет…

Не помня себя, тетя Груша бежала две версты полем до станции. На платформе увидела парня в модном плаще, в шляпе и рядом с ним Альку с небольшим, сиротским узелком. А вдали уже тянулся пассажирский состав.

— Стой, стой! — закричала тетя Груша что было голоса. — Погодите! Это еще как придется тебе девку без расписки увезти! Я еще не в гробу лежу, да и сыну в Тулу напишу, он тебе жизни даст!..

Аля стояла, до смерти испуганная, широко раскрыв глаза. А жених ее только чуть смутился и спросил спокойно:

— Что вы, мамаша, против меня имеете?

— Ничего не имею, — переведя дух, сказала тетя Груша. — Только ты зарегистрируйся. Увезти успеешь.

— Странная вы, мамаша, — пожал плечами Виктор. — Ведь вам объяснили ситуацию…

Тетя Груша тоскливо вздохнула.

— Милок, какая тут ситуация, когда девка может погибнуть ни за что! Уважь, запишись сперва!..

Со станции все трое шли молча, и чтобы никто их не видел, — огородами. Как только открылся сельсовет, молодые отнесли заявление. А на другой день Виктор один поехал в свой Павелец.

— Ну, чего же ты? — виновато спросила мать расстроенную Альку. — Ведь через неделю, сказал, воротится. Пока хоть барахлишко кое-какое подсоберем. А то ведь стыдища: хотела с двумя рубашонками убечь!

Но «барахлишко» не понадобилось: в назначенный день жених не вернулся. Обе они, и Аля и мать, пришли к поезду, но напрасно шарили настороженными глазами по дверям вагонов. Встречали они и на другой день, и на третий, по утрам дожидались на свороте с дороги почтальона, а на четвертый день уже не пошли встречать. Сидели дома, растерянные и одинокие.

— Алюшечка, может, это я ему что грубо сказала?

— Нет, мама, ничего не грубо…

Алька словно забыла, что совсем недавно хотела убежать от матери, бросить ее одну. Теперь она жалась к ней, как цыпленок к квочке перед дождем, не отходила ни на шаг. О женихе же не говорила ни слова.

Прошло больше месяца, и вдруг он неожиданно явился под Успение. Народ весь был на свекле, шла уборка. В поле жених не пошел, ждал, когда стемнеет и Алька вернется домой. Они с матерью не успели сапоги от грязи оскрести, соседский мальчишка принес от Виктора записку.

— Не ходи, — посоветовала тетя Груша. — Нуждается — пусть сюда придет.

— И здесь не нужен! — вдруг отрубила Аля.

В сумерках жених долго стучался, пока ему открыли. Тетя Груша, чтобы не помешать разговору, юркнула в сенцы и там припала ухом к обмазанной глиной стенке.

— Где же это ты пропал? — после долгого молчания тихо спросила Алька.

— Дела были… — неопределенно ответил Виктор, посматривая в темное окно. Куда только девались его прежняя разговорчивость и улыбочки во весь рот!

— Письмо все-таки мог бы написать.

— Чего писать!.. Приехал ведь. Едешь, что ли, со мной?

— Еще подумаю…

— Думай побыстрей… Пока я сам не передумал. Предлагаю по-честному, а упрашивать не буду. Тем более что дома мне такой спектакль устроили… Не знал, в какую дверь бежать.

— Из-за меня? — вздрогнув, спросила Аля.

— Ясно. Если, говорят, каждый раз, куда поедешь, жен привозить будешь…

Тетя Груша по ту сторону стены замерла, не дышала. И в избе тоже долго было тихо.

— Ну, так как? — спросил наконец Виктор.

— Никак. Не поеду я с тобой, пусть не пугается твоя родня.

— Понятно… — Виктор поднялся. — Знал бы, и на дорогу не тратился. Хочешь честно поступить, так дураком и остаешься.

Алька быстро подошла к комоду, вынула из коробочки новенькую красную десятку.

— На тебе, честный, за оба конца. Сдачи не надо.

Он отшвырнул деньги и уже злобно сказал:

— Надумаешь, сама теперь в Павелец приезжай. Там и я с тобой по-другому поговорю!..

В Павелец Аля не поехала. Она долго держалась, но как-то холодным октябрьским вечером в первый раз заплакала, испугав мать. И ничего не хотела объяснить.

— Какого же ты беса, прости меня бог, квелишься? — не выдержала тетя Груша. — Любишь его — шла бы. А нет — из ума вон!

Но только месяца через два поняла мать, «какого беса»… Ахнула жалобно:

— Ой, сменяла ты ясный день на непогодь!.. Куда мне теперь с тобой?.. — И заплакала горько-горько.

В душе-то мать строго Альку не судила: сама была не без греха. Осталась вдовой с тремя ребятами, и замуж с такой оравой никто уже не позвал. Пока была помоложе, видели деревенские Грушу Ягодкину и с учителем-инвалидом, и с бригадиром. И из города какой-то приезжал под видом, что охотник. Осудить, конечно, все можно… Теперь уж стали забывать: скоро пенсия выйдет, глаза выцвели, кожа на щеках запеклась, голос осип от частой простуды в поле. От плотной когда-то косы остался мышиный хвостик — на одной шпильке держится. А ведь красивая была женщина, шустрая, не хуже дочери! Жизнь только была не та…

Но от соседок тете Груше нужно было теперь как-то отговариваться, оправдывать дочь:

— А твоя принесет, на межу, что ли, кинешь? Тоже растить станешь. Кровь-то своя!.. Куда денешься?

Альку мать очень жалела, хотя та вместе с первыми и последними слезами легко вылила всю горечь и теперь держалась очень бодро, словно никакого греха за собой не знала. И мать досадовала невольно на такую беспечность.

— Отсыпай последние спокойные-то ноченьки: уж он тебе звону даст, он тебе в кости ломоты добавит!

Аля загадочно улыбалась. Носила она легко, даже не подурнела, и ни одного пятна не кинулось ей в лицо. И работала как ни в чем не бывало, и не пыталась спрятать, скрыть от чужих глаз затвердевший, будто вскормленный на одной картошке живот. Одно беспокоило Алю: она боялась рожать, потому что за свои девятнадцать лет не претерпела ни одной крепкой боли и ни разу ее мать не водила к врачам. Один только раз; помнится, она прыгнула босой ногой на разбитую бутылку, но тут же сама вытащила осколок из пятки, замыла кровь в луже, замотала лоскутком и пошла дальше играть с девчонками.

— Мам! — проснувшись как-то ночью на последнем месяце, жалобно спросила Аля. — А резать меня там не будут?

— Только им и делов — таких дурочек резать! Ножиков не хватит.

Когда тетя Груша проводила Алю в район, в родильный дом, — посидела там в приемной, поплакала в мятый мокрый платок. Услышала, что родился внук, спохватившись, побежала до магазина, развязала тугой узелок на том же платке, достала деньжонок, купила бязи на шесть пеленок, голубое одеяльце и погремушку — зеленого попугая. И уж, конечно, не удержалась, стала объяснять продавщице: