Ася находит семью - Лойко Наталия Всеволодовна - Страница 47

— Всякое получала… на свою голову.

Ася довольна. Милая, милая Ксения! Вот она подошла к Варе. Издали можно понять, что именно к Варе, а не к некоей гражданке Шишкиной. Рассматривает Варины книжки и вовсе не пожимает плечами.

Катя может не объяснять, что она и по поводу Вари «просветила» Ксению.

— Ой, Катька! Сколько я тебе всего расскажу…

Однако колонистов ждут дома. Ксения добирается до Аси:

— Дай хоть взглянуть на тебя. — И глядит. Как-то по-новому. — Федя сказал — по важному делу идете?

— Ага! — Ася знает, что у нее сейчас вид, словно у глупого теленка, но ничего поделать со своим видом не может…

Колонисты двинулись к дому, на бульваре остались Ася, Федя и Варя.

— Так что же у вас за важное дело? — спрашивает Варя.

Ася начинает рассказывать. Феде остается лишь удивляться. Непонятна ему эта Аська. То увиливала, идти не желала, а теперь вдруг взвилась. Оказывается, у нее в Наркомпросе куча важных дел! Она надеется освободить Нистратова от посторонних лекций и дать ему возможность воспитывать детей. Затем собирается создать Татьяне Филипповне нормальные условия для работы. И еще думает выпросить каждому по учебнику, а для всех волшебный фонарь… Что ее эдак пришпорило?

Варя удивляется, но иному. Долго ли будет так продолжаться? Всякий раз, как она вглядывается в эту девчонку, в этого тощего цыганенка, она не может не видеть рядом другое лицо. Ведь и улыбкой они схожи, немного растерянной, словно бы выпрашивающей добрых вестей, милой улыбкой… Так и кажется, что разошедшаяся Ася закончит свою речь словами: «Вот какая штука».

Ася подхватывает летящий по ветру желтый, свернувшийся трубочкой лист и, желая показать, что тема разговора исчерпана, говорит:

— Вот какая штука.

Варя даже вздрогнула. Что это — ее мысли подслушаны? Прежде чем повернуть в сторону Мясницкой, лежащей на пути к фабрике, Варя не то шутя, не то серьезно обращается к Асе:

— Выпросила бы ты заодно и мне удачи.

Слово «счастье» она не решается произнести.

32. Разговор у калитки

В здании, возвышающемся на углу Остоженки и Крымской площади, в том здании, к которому судьба привела Асю в третий раз в жизни, не оказалось ни Надежды Константиновны, ни ее кабинета. Сидящая внизу у вешалки женщина проводила ребят за порог, высвободила руку из-под серого изношенного платка и ткнула вправо узловатым ревматическим пальцем:

— Штатный ищите. Туда, в купеческие хоромы, весь культпросвет проводили.

В Штатном переулке, в «хоромах», окруженных садиком, оказалось полным-полно народу. Работники внешкольного образования, или, как их вскоре стали называть, «политпросветчики», в большинстве женщины — мужчин взяла армия — заполнили комнаты и коридоры, заняли все скамьи и подоконники.

Все явившиеся сюда требовали к себе внимания: День пропаганды нельзя было встретить с пустыми руками. Кто добивался брошюр, кто плакатов, кто лектора, кто выпрашивал целую концертную бригаду. У одного из столиков шла шумная регистрация приезжих, собравшихся на какое-то совещание.

Гомон ошеломил ребят. Возбуждение Аси, вызванное примирением с Ксенией, успело улечься, страх начал брать свое. Федя то и дело слышал у себя под ухом:

— Говорила я тебе, говорила…

Асе всеми силами хотелось доказать, что день похода в Наркомпрос выбран Федей неудачно, что разумней всего повернуть обратно.

— Коли устала, ступай в сад и сиди, — наконец шикнул на нее Федя. — Не дает ничего узнать.

Надувшись, Ася выскользнула в палисадник, с каждой секундой теряя свои нежные чувства к Феде. Мальчик же вскоре выскочил на крыльцо, вовсе не помня о ссоре. Заговорил шепотом:

— Дома она. Обедает.

— Вот видишь… Ее и нет! — обрадовалась Ася.

— Ничего ты не поняла.

Федя заговорщицки склонился к Асе и выложил план, согласно которому они вдвоем подстерегут — он выразился «перехватят» — жену Ленина. Так и сказал — жену Ленина. С солидным мужским одобрением Федя добавил:

— Ездит, чтобы одному ему не скучно было щи хлебать.

В Асином неуемном воображении возникли две тарелки «туманных щей», две простые глубокие тарелки; мелких не было, мелкие — роскошь по нынешним временам… О чем же за сегодняшним обедом Ленин беседует со своей женой? Разумеется, о Дне пропаганды.

Если бы Асе предложили присесть к их столу — необязательно пообедать, но поговорить, — она бы могла вставить словечко, рассказать о том, как в одном детском доме на самом видном месте, специально к этому дню, повесили очень удавшуюся художнику огненную колесницу Революции…

Но Федя никогда не дает помечтать. Ему лишь бы командовать:

— Значит, я в переулок, а ты дожидаешься знака. Ладно, сиди, коли такая квелая. Главное, после не сплошай, не упусти чего в разговоре.

Ничего не упустить в разговоре с Крупской (если и вправду такой разговор возможен) — значило, семеня рядом с ней от калитки до высокого важного крыльца, суметь выложить все, что сейчас держишь в памяти.

Прежде всего «комиссары», которых так ловко провела администрация здравницы. И Казаченковский буфет, дожидающийся возвращения белогвардейцев. Да! Не забыть еще попросить волшебный фонарь!

А уж насчет удачи для Варьки… Пусть Варя пошутила, но, если бы было возможно, Ася от всей души выпросила бы ей счастья…

Улыбка, тронувшая Асины губы, тут же угасла: приоткрыв калитку, Федя сделал страшное лицо и скрылся. Пришлось Асе вскочить со скамьи и, хочешь не хочешь, кинуться за ограду.

В переулке Ася увидела Надежду Константиновну, захлопывающую дверцу автомобиля. Машина мигом тронулась — возможно, в Кремле ее дожидался Ленин.

Федя тоже не медлил.

— Простите, товарищ Крупская. Извините за беспокойство. — Поглядели бы детдомовцы, до чего этот Федька умеет быть вежливым! — Вы, товарищ Крупская, просили ее заходить. Вот она… Пришла!

Зеленовато-серые внимательные глаза вопросительно остановились на Феде, скользнули по Асе и выразили недоумение. Каково было Асе!

— Вам что-нибудь нужно, дети? — спросила Крупская, сделав шаг к калитке.

Ничего Асе не было нужно. Она смотрела вниз, в землю, считая, что лучше всего ей немедленно туда провалиться… Кроме утоптанного грунта, ей был виден край длинной черной юбки и плохонькие взрослые ботинки, похожие на детские. Если бы Надежда Константиновна знала, как худо ей! Если бы она знала, как Ася дорожит уважением Феди, хотя и ссорится с ним двадцать раз на день…

Неужели не вспомнит? Но ведь тогда, на обратном пути из Наркомпроса, Татьяна Филипповна удивлялась памяти Крупской. Глотнув воздуха, Ася решается заговорить:

— Я тогда в капоре была, в коричневом… Я еще в форточку высунулась… И вы велели, если невмоготу…

Было неясно, узнала ли Крупская Асю после стольких примет, но, перестав поглядывать на калитку, она спросила:

— Что у вас там, ребятки? Вы откуда?

— Детдомовские мы, — неожиданным баском ответил Федя. — Мы насчет капитализма.

Обнаружив, каким несчастным и пискливым может быть Асин голос, Федя, что называется, дал ей отставку и стал все выкладывать сам. Асе выпала роль свидетеля. Федя иногда кивал на нее:

— Сама видела, своими глазами.

Эти всевидящие Асины глаза разгораются с каждым Фединым словом. Ох и ловко он расписывает заведение Казаченковых!

Ася не выдерживает:

— Они настоящие буржуи, если хотите знать! Они хитрые. Такие хитрые…

Но Крупская, которой непременно полагалось ужаснуться, вдруг рассмеялась, да еще с каким довольным видом!

Дети опешили.

— Значит, хитрые? — весело переспросила Надежда Константиновна. — А мне казалось, это большевики хитрющие.

«Узнала», — мелькнуло у Аси, и она тоже стала смеяться.

Зато Федя не пожелал даже улыбнуться, а глянул на Асю так, словно сказал: «Хвастать хвастала, а кое-что утаила». Но развеселившаяся Ася только рукой махнула.