Побратимы меча - Северин Тим - Страница 58

Подобрав меч, Крючок отделил голову Греттира от тела. На это потребовалось четыре удара. Я считал каждый удар Крючка. И тут забрызганные кровью развалины землянки наполнились радостными воплями хуторян, все они кричали и поздравляли друг друга с победой.

ГЛАВА 14

Я выкупил свою жизнь ценою пяти с половиной марок. Именно столько хуторяне нашли на мне, а я посулил еще десять марок, коль они отвезут меня, живого, на суд к Тородду сыну Снорри Годи. Они согласились на эту сделку, потому что после расправы над Греттиром и Иллуги некоторые из них пресытились кровопролитием. Они зарыли тела Греттира и Иллуги в развалинах землянки, потом спустили мое недужное и болящее тело на веревке с утеса и уложили меня на корме десятивесельной лодки, на которой приплыли. Бедняге Гламу не так повезло. На пути на землю они его обвинили в том, что он предал своего хозяина, перерезали ему горло и выбросили тело за борт. Голову Греттира они сохранили, завернули в мешок, чтобы Крючок предъявил это мрачное доказательство Ториру и потребовал награды. Подслушивая, я узнал, как нас одолели: Крючок отправился к своей престарелой мачехе Турид за советом, как изгнать Греттира с Дрангея. Турид была вельвой, о ней говорили, что она пользуется черным колдовством. Это она лежала, спрятавшись, под грудой тряпок, когда Крючок приплыл обменяться хулами с Греттиром. Ей нужно было услышать голос, постичь нрав своей жертвы прежде, чем она выберет руны для заклятья. Потом она вырезала знаки, окрасила их своей кровью и указала час, когда Крючку следовало пустить заклятое бревно по течению. Я слушал похвальбы хуторян, и единственным для меня утешением было то, что старая ведьма охромела и мучилась от сильнейшей боли. Камень, брошенный Греттиром, сломал ей бедренную кость, она осталась калекой на всю жизнь.

Крючок же, как оказалось, так и не получил денег за голову Греттира. Торир отказался их выплатить. Он сказал, что, будучи христианином, не станет платить тому, кто использовал колдовство. Крючок же посчитал повод ничтожным и на следующем Альтинге подал иск против Торира. К его негодованию, собравшиеся годи поддержали доводы Торира — он, верно, заранее подкупил их, — и больше того, приговорили самого Крючка к изгнанию. Уже достаточно пролито крови, рассудили они, и чтобы предотвратить месть друзей Греттира, будет лучше, если Крючок уедет на некоторое время из Исландии. Мне еще предстояло встретиться с Крючком, и я в свое время поведаю об этом, а покамест боги дали мне способ почтить память моего названого брата.

Суд Тородда, как я и полагал, был ко мне снисходителен. Когда меня привезли к нему, он вспомнил, как Греттир даровал ему жизнь, когда он, Тородд, на дороге бросил вызов этому изгою, и теперь он заплатил свой долг, заявив, что меня следует отпустить после того, как я выплачу своим поимщикам обещанные десять марок. Сделав это, Тородд вернул мне мой огненный рубин, сказав, что отец велел ему так поступить, и занялся улаживанием моих дел с родичами Гуннхильд. Еще он удивил меня, передав мне старый сундук Транда с его запасами. Очевидно, Транд оставил указание — коль скоро он не вернется из Йомсборга, я должен стать его наследником. Все содержимое сундучка я пожертвовал Тору. Половина серебра ушла на строительство кургана и жертвенника Тору на том месте, где стояла старая хижина Транда, остаток же денег я зарыл глубоко в землю.

На пиршестве, которое последовало за освящением жертвенника, я оказался рядом с одним из зятьев Снорри Годи, разумным и зажиточным хуторянином по имени Болли, сын Болла. Оказалось, что Болли снедает та самая жажда странствий, столь присущая северным народам.

— Жду не дождусь, Торгильс, того дня, когда мой старший сын сможет хозяйствовать на хуторе — признался он. — Хочу оставить хутор на его попечение, собраться и уехать. Пока жив и здрав, хочу побывать в других странах, посмотреть на тамошних людей и как они живут. Исландия мала и далека от мира. Здесь я чувствую себя так, будто меня заперли в клетке.

Его слова тут же напомнили мне о словах Греттира, который просил меня отправиться в путь по миру. И я спросил:

— Когда бы у тебя был выбор, Болли, какое место из всех на земле ты больше всего хотел бы увидеть?

— Миклагард, великий город, — ответил тот, ни минуты не колеблясь. — Говорят, на земле нет ему подобного — великолепные дворцы, общественные бани, идолы, которые двигаются сами по себе. Улицы вымощены мрамором, и по ним можно гулять, когда стемнеет, потому что тамошний император повелел, чтобы факелы зажигались на каждом углу и горели всю ночь напролет.

— А как попасть в Миклагард? — спросил я.

— Через страну русов, — ответил он. — Каждый год торговцы-русы привозят меха на продажу императорскому двору. Им дано особое разрешение въезжать на земли императора. И коль скоро ты привезешь туда меха, то получишь и доход от путешествия.

Болли ткнул пальцем в воротник своего плаща. Это было дорогое одеяние, надеваемое только на праздники, и воротник был оторочен каким-то блестящим мехом.

— Торговец, продавший мне этот плащ, сказал, что русы получают меха от северных народов, которые ловят зверя в ловушки. Сам я того не видел, однако говорят, будто русы поступают таким образом: идут в определенные известные им места на краю диких земель и там раскладывают свои товары прямо на земле. Потом уходят и ждут. Ночью или же на рассвете местные жители тайком выходят из лесу, забирают товары, а взамен оставляют меха — столько, сколько сами почитают справедливой меной. Странные они люди, эти охотники за мехами. Чужаков на своей земле они не терпят. Коли перейдешь границу, они напустят на тебя чары. А больших искусников в колдовстве, что мужчин, что женщин, в свете не сыщешь.

Это последнее замечание решило все. Знать, сам Тор вложил эти слова в уста Болли как награду за мою жертву, но именно Один, в конечном счете, вложил в меня само решение. Отправившись в Миклагард, я не только исполню волю Греттира, но также приближусь к таинствам моего бога.

Вот так оно и случилось — не прошло и месяца, а я уже, взвалив на спину поклажу с товаром, пробирался по необъятным лесам Пермии, задаваясь вопросом, не слукавил ли Один-обманщик, заманивший меня сюда. Пробыв неделю в сих диких краях, я не встретил ни единого местного жителя. Неведомо мне было даже, как их в точности называют. Болли сын Болла назвал их скридфинни, и сказал, что это имя означает «финны, которые бегают на деревянных досках». Другие называли их лопарями, или лаппи, говоря по-разному, что имя это означает «бегуны», «колдуны» или «изгнанные». Но все твердили в один голос, что земли, которые они занимают, бедны до невероятности.

— Ничего не растет на их земле, кроме деревьев. Там только камень и никакой почвы, — предупредил Болли. — Земля не родит ничего, даже травы. Так что коров там нету. Стало быть, ни молока, ни сыра. А коль скоро зерно не родится… нет и пива. А что до лозы виноградной — об этом забудь. Там даже овцы не выживают. Одним богам только ведомо, во что одеваются тамошние жители, чтобы спастись от стужи, ведь нет у них шерсти для пряжи. Но что-то они, видно, придумали. Там ведь восемь месяцев в году только снег да лед, а зимняя ночь длится два месяца.

И в торговом поселении, где я покупал свои товары, никто не мог просветить меня в этих тайнах. Только и говорили, что мне следует набить мешок разноцветными лентами, медными кольцами, бронзовыми безделушками, рыболовными крючками и ножевыми лезвиями. По их мнению, выходило, что я сумасшедший. Зима близится, говорили они, а это время не для торговли. Лучше подождать до весны, когда местные выходят из леса с зимними мехами. Я же упрямо не замечал их советов. Мне вовсе не хотелось на многие месяцы застрять в каком-то далеком поселении на краю пустыни. И вот, я закинул мешок за спину и отправился в путь. А теперь, когда от холодного ветра начали стыть пальцы и лицо, задумался — и уже не в первый раз — не свалял ли я дурака. Тропа, по которой я шел через лес, становилось все уже и неприметнее. Скоро я совсем заплутаю.