Белые лодьи - Афиногенов Владимир Дмитриевич - Страница 79

79

— Правда, мама, если человека не похоронить как следует, то он будет бродить по ночам, и кто ему первый попадется, из того он напьется крови?

— Не совсем так, сыночек. Бродят только упыри, если их после смерти закопать в землю. Поэтому покойника-упыря прокалывают осиновым колом и сжигают в деревянном срубе. А когда, к примеру, умирает ведьма, то ее жарят на костре, сложенном из кустов терна, чтобы душа ее не улетела, а запуталась в острых колючках…

— Ты сама видела ведьму? — с замиранием сердца обращается к матери мальчуган.

— Как вот тебя — твои глаза, и уши, и ротик твой — нет, но зато я видела на лугах в летнее время ярко-зеленые или пожелтевшие круги. Значит, одна из поселянок покумилась с ведьмою, то есть переняла тайное знание и сама сделалась чародейкой. При этом они распускают по плечам волосы, раздеваются донага, накидывают на себя саваны и пляшут.

— А за что же их люди не любят? — доверчиво заглядывает в глаза матери сын.

— По ночам, детка, ведьмы высасывают из вымени коров молоко — животины чахнут и погибают. Гибнут и лошади, на которых они ездят. Ведьмы уносят мед из ульев, загоняют к себе в сети рыбу и заманивают в свои ловушки птиц и зверей. Они же напускают на людей и домашний скот порчу, то есть томят, сушат их души, изнуряют болезнями тела своими чарами. А для чародейства ведьмы используют нож, шкуру и кровь…[129]

— А зачем? — снова спросил мальчик.

Мать рассмеялась громко, так что дочка на ее коленях дернула во сне ручонками; муж осуждающе посмотрел на жену и подбросил в костер охапку сучьев. Женщина сказала:

— Сыночек, если бы я была ведьмой, то ответила бы на этот вопрос.

Теперь уже рассмеялся отец мальчика, а тот, так и не поняв, чему радуются родители, обиделся, отвернулся, и вскоре его сморил сон. Спи, малыш. Да не убоишься ты стрелы, летящей в день!..

А утро выдалось пригожим; хотя еще тянуло горелым с противоположного берега, но древляне уже почувствовали себя не такими заброшенными и не такими несчастными.

Когда взошло солнце, помолились ему, боил Умнай снова отправил на ту сторону мальчишек за едой, женщины и девочки направились за кореньями, мужики снова взялись за топоры.

И вот через два дня по Припяти пошли плоты с установленными на них шалашами, поплыли двух- и четырехвесельные лодки, понеслись однодеревки, где находился кое-какой спасенный домашний скарб, главными вещами которого конечно же являлись ножи и топоры.

Старейшина Ратибор, стоя на носу большого плота вместе с Умнаем и Чернодлавом, с болью в сердце смотрел, как продолжал гореть родимый лес, и кончики его усов были мокры. Может быть, их намочили брызги воды?.. Но ведь греби-то на плоту располагаются на корме, и, как вкруговую ни размахивай ими, брызги все равно не долетят до носовых бревен.

Плакали молча и боил Умнай, и многие мужи, закаленные в битвах и суровостях лесной жизни. Только волхв Чернодлав смотрел куда-то в сторону, и взгляд его чуть раскосых темно-карих глаз, непохожих на древлянские, не выражал ничего. Кожа на бритой голове жреца спеклась под солнцем, лишь с макушки свисал до самой спины пучок черных волос, издали напоминающий косу печенежской девы. Поговаривали, что волхв пришел мальчиком в древлянские леса из-за днепровских порогов, где обитали кровожадные дикие люди.

А пожарище отступало назад, и скоро оно совсем пропало из глаз. После полудня Припять стала заметно шире и берега сделались круче, на них росли теперь в основном сосны. И вот в передней однодеревке гребец поднялся во весь рост и замахал веслом. Сразу узнали в гребце Никиту.

— Старейшина, — обратился кормчий к Ратибору, — сын Светлана, видимо, увидел реку Днепр. Еще несколько сотен саженей, и мы войдем в его священные светлые воды.

— И принесем в жертву самую красивую женщину, — сказал Чернодлав, и глаза его засверкали огнем.

— А кто в нашем племени самая красивая женщина? — обратился Ратибор к воеводе Умнаю.

— Бесспорно словенка, старейшина, — ответил боил.

— Сам Перун указует на нее своим перстом, ибо у ее племени есть обычай — приносить людей в жертву священному озеру…

— Как мне тоже известно, Чернодлав, топится в озере кто-нибудь из словен сам, принося себя в жертву добровольно. Жрецы же кидают в воду только зарезанного быка. — Ратибор возвысил голос. — Еще предки наши отказались сжигать на жертвенных кострах живых людей или топить их в реках и озерах, и ты должен знать об этом… Но в упрек мне, волхв, можешь заявить, что я сам три дня назад содеял подобное… Да, содеял! Преступники наказываются еще жесточе, их закапывают в землю живыми.

Чернодлав опустил глаза, промолчал. А старейшина добавил:

— Помни всегда, что я сказал тебе, — и поднял кверху правую руку, схваченную бутурлыками[130]. — Ты даже не подумал, что эта женщина — мать двоих малых детей. Не ровен час, прогневишь людей — беды не миновать… Но когда примут нас как друзей Аскольд и Дир и исполнятся наши желания, мы разрешим тебе на капище Перуна сжечь сразу двух волов — черного и белого. Так ведь, воевода?

— Конечно, волов можно, великий муж, — с хитрецой ответил Умнай, зная, чего хочет старейшина и каково настроение колдованца.

— Благодарю вас, — поднял голову Чернодлав, но не смог подавить в глазах хищный, гневный блеск.

…Княгиня киевская, старшая жена Аскольда, гуляя по берегу Днепра со своими двумя девочками и многочисленной теремной челядью, усмотрела на реке множество плотов и лодок, плывущих к Киеву, сразу забеспокоилась и тут же подозвала к себе служанку порезвее:

— А ну-ка, милая, слетай-ка к князю, позови его сюда.

Та, как птичка, упорхнула.

Явился князь со Светозаром и пятью боилами. Увидели вдалеке однодеревки, плоты с семейными шалашами, большие и малые лодки.

— По-моему, переселенцы, — изрек кто-то из боилов. — По плотам судить — древляне.

— Вижу! — гневно изрек Аскольд.

Причина его гнева скоро всем стала понятна: только сейчас стража дала знать дымом о появлении древлян.

— Сукины дети! — зло выругался князь. — Светозар, пошли гонца на Юрковицкую гору, пусть узнает, почему проспали. Виноваты — строго накажем! Принародно…

Воевода распорядился, гонец ускакал. Потом Светозар, хорошенько всмотревшись в речную даль, сказал Аскольду:

— А на воинство, княже, непохоже. Но все-таки давай объявим дружинникам тревогу.

— Действуй! — сразу согласился Аскольд.

Боилы заторопились тоже, чтобы учинить сбор и своим вооруженным отрядам.

— Сокол мой, — обратилась княгиня киевская к мужу, и глаза ее наполнились тревогой. — Хоть Светозар успокоил… А если воевать?

— Не волнуйся. — Аскольд обхватил за талию жену, привлек к себе. Затем потрепал по головке младшенькую дочку, которая тут же с благодарностью схватилась белыми ручонками за широкую, бронзовую от загара кисть отца и потерлась об нее румяной щечкой.

Потом девочка слегка вскрикнула, так как услышала дробный, тревожный стук лошадиных копыт по круглякам Боричева узвоза. И на взмыленном гнедом скакуне ворвался на крутой днепровский берег родной ее дядя князь Дир во главе своей молодшей дружины. На полном скаку осадил коня, спрыгнул с седла и бросил повод стремянному.

— Я поспел, брат… Скакали не останавливаясь. Мы их заметили на излучине, проследили и узнали, кто они… Это древляне. Плывут куда-то. Видели ночью огромное зарево… Может, кто напал и поджег лес и их селения. Послал лазутчиков, а сам с людьми — сюда. На всякий случай.

Братья обнялись.

— И я отдал приказ Светозару и боилам держать бойцов во всеоружии… — Аскольд повернулся к жене: — Княгиня, теперь тебе с детьми лучше удалиться в терем. Идите.

Солнце ярило. Играли блики на днепровских водах, и глазам было больно смотреть на них. Капли изумрудно взбескивали на веслах и гребях плывущих. Кажется, и оттуда заметили собравшихся на берегу. Застопороли свой бег по волнам, тем более различили вооруженных людей — князь Дир и его гридни, подпоясанные мечами, с копьями и луками, выделялись особенно. К тому же отряды боилов стали прибывать, да и Светозар поднял дружину Аскольда.

вернуться

129

Нож, шкура и кровь — символы молнии, облака и дождя.

вернуться

130

Бутурлыки — железные или кожаные пластины, закрывающие руку от кисти до локтя.