Белые лодьи - Афиногенов Владимир Дмитриевич - Страница 85

— Уж не этот ли?! — воскликнул Чернодлав, поднял с пола пещеры свой охотничий нож и протянул его Мамуну.

— Кажется, этот… Вроде он, да, он самый. — Мамун в каком-то безотчетном порыве затряс головой, и глаза его засверкали.

— Значит, там, на вершине горы, ты действительно слышал голос Хозяина страны Верхнего мира, который и вручил тебе орудие мести. Да свершится великое деяние!.. Ты, Мамун, избранник его, значит, ему надобно, чтобы кто-то из архонтов, а может быть и оба они, прекратил свое земное существование. Понимаешь ли это?..

Мамун смотрел на нож расширенными глазами и дрожал как осиновый лист. Он что-то бормотал невнятное… И только пришел в себя, когда Чернодлав крепко стукнул его в плечо:

— Понимаешь ли это?..

— Да. Я должен выполнить волю Хозяина страны Верхнего мира.

— А иначе ты погибнешь сам… Боги не шутят! Тебе, жрецу, это известно в первую очередь.

— Да, я исполню.

— Дерзай Мамун, и ты станешь на этой земле большим человеком… Но запомни: когда свершишь месть, нож Хозяина страны Верхнего мира сразу же спрячь или выброси. Его никто не должен видеть! Никто!

На другой день вечером Мамун обошел всех идолов, каждого потрогал руками и к каждому обратился со словами:

— Помогите исполнить небесную волю!

Лишь один Стрибог, как показалось жрецу, понимающе сверкнул красными глазами, сделанными из дорогих рубиновых камней.

Мамун поспешил к Перуну и, припав к его деревянным ногам, долго молился, так долго, что костровые стали недоумевающе переглядываться: такого молитвенного усердия у жреца они раньше не замечали.

Удивило их и то, что Мамун сам принес в плетеном лукошке двух петухов — белого и черного, скрутил им головы и бросил убитых домашних птиц в огонь, потом сел и зверовато-жадным взглядом уставился в сторону теремного двора.

А там Дир устроил пир по случаю освобождения от казни своих четверых отроков. На нем присутствовали и древляне — Ратибор и воевода Умнай. Искали волхва Чернодлава, чтобы пригласить его на подворье к великим князьям, но не нашли… Это сильно обеспокоило старейшину племени.

— Ты не заметил, Умнай, странного поведения нашего жреца в последнее время?.. — обратился он к воеводе, сидя с ним рядом за пиршественным столом.

— По-моему, странностями он отличался всегда… И пакостями тоже, — ответил Умнай, разрывая крепкими зубами оленину.

Кстати, этого мяса в темных, холодных подвалах, и не только у князей, но почти у каждого ремесленника и смерда, хранилось предостаточно. Так уж повелось у полян — перед боевыми походами выходить на лесные и степные ловы. Мясо убитых животных и птиц берегли и вынимали, чтобы взять с собой, когда сбирались на ратное дело.

Аскольд неделю назад приказал всем киевлянам устроить такую охоту…

— Поэтому меня и беспокоит поведение жреца: не задумал ли он снова какую-нибудь гадость, которая пойдет во вред нашим отношениям с полянами?! — продолжал Ратибор.

— Вполне возможно… Чтобы отомстить нам за то, что мы не разрешили ему принести в жертву словенку… Да ты еще и отчитал его сурово!

— Ладно, закончим этот разговор. Кажется, к нему начинают прислушиваться… Наполняй кубок и кричи здравицу великим князьям.

Здравицу подхватили и все присутствующие, а их было человек триста, не меньше, многие из которых — дружинники.

Нашлись и такие, которые перепились и храпели под столом, правда, на них мало кто обращал внимания, разве что сами они, просыпаясь, давали о себе знать просьбой опохмелиться.

Из всей честной компании не пил вина один лишь Кузьма. Попробовал бы он сделать так в другой раз! Сразу же бы на него навалились дюжие молодцы, запрокинули голову и насильно бы влили в рот зелье. Дир не любил, когда кто-то из гостей оставался трезвым на пиру и просто попойках, и поощрял действия своих отроков. А то и сам порой помогал им, громко хохоча, видя, как смешно выпучивает глаза поверженный, стараясь мотнуть головой и сбросить с себя мучителей. Некоторым богатырям это удавалось; и тогда ему орали здравицу, а он, счастливый, махнув рукой на свое бывшее настроение, начинал осушать кубок за кубком…

Что так вести себя нельзя, великий князь понимал, об этом и брат ему говорил: нехорошо, мол, — но в такие минуты Дир зажигался пьяным весельем и хотел видеть свое окружение тоже веселым и пьяным.

На этом пиру Кузьму не донимали: не пьет, значит, душа не принимает… Посчитали, что после жуткого потрясения он волен делать так, как ему хочется.

Дир, на удивление, пил мало, все поглядывал на Деларам и печалился. Дружинники понимали и его состояние, поэтому те, кто находился ближе к своему господину, старались сильно не шуметь и поменьше употреблять вина.

Вскоре великому князю за столом находиться надоело, и он попросил Кузьму проводить его на улицу.

— Что-то душно, — сказал Дир, потихоньку встал, знаком руки остановил тех, кто хотел пойти с ним.

Кузьма пожал руку своей суженой, она на его жест откликнулась с радостью, улыбнулась ему, показывая ровные зубы, белые, как жемчуг.

Он тоже вылез из-за стола, и в дверях его будто кто толкнул в плечо. Сразу ударило в голову: «Меч… Надо взять меч…» Зашел в гридницу, опоясался им и только тогда прошел в сени, где его ожидал великий князь киевский.

— Я, Кузьма, сегодня и рад, и расстроен…

— Понимаю, княже, и прошу прощения за то, что стал причиною твоего настроения… И благодарю тебя еще раз. — Верный дружинник хотел упасть на колени, но Дир вовремя подхватил его под локоть.

— Ну, ну, вот этого и не надо! — строго сказал он. — Пошли к кумирне и мысленно восславим Перуна-громовержца… Смотри, луна на небе как серп, которым женщины жнут в полях хлеба. А наши поля — ратные, окропленные кровью… Такие, брат, дела.

Мамун, как только увидел вышедших из ворот Дира и его дружинника, сразу возжелал, чтобы они направились к нему. И сердце его учащенно забилось, когда великий князь и Кузьма стали приближаться к костру. Мамун в каком-то лихорадочном порыве, до боли в суставах сжал шершавую рукоятку охотничьего ножа, спрятанного под черной широкой одеждой служителя бога. Сейчас он действовал почти бессознательно, словно мозг его был окутан таинственными чарами, и не думал о том, что, если убьет Дира, смерти ему не миновать тоже…

Вот великому князю осталось пройти до костра десять шагов, пять, три, шаг… Он хотел что-то сказать жрецу, но не успел, потому что почувствовал сильный толчок в спину и полетел прямо на кострового, несшего дрова. И оба упали на землю. А когда поднялись, то первое, что увидели, — лежащий возле костра охотничий нож, зловеще отсвечивающий в огненных отблесках, и чуть поодаль еще катившуюся голову…

Дир глянул в сторону, и взгляд его уперся в Кузьму, отиравшего кровь с лезвия меча…

— Вот, великий княже, такие дела, — в тон недавнему разговору произнес дружинник. — Могли бы и в поход не пойти, и не увидеть больше ратного поля… И почему же он, пес, бросился на своего господина с ножом?.. Ах, паскуда! А еще жрец, служитель бога…

— Потому и бросился, что я был господином его, — ответил Дир, а у самого в голове забилась мысль: «И снова прав был брат, когда говорил об осмотрительности, которую проявлять надобно, если дело касаемо жрецов. По чьему наущению действовал Мамун? Не мог же он вот так… один?» И с подозрительностью посмотрел в сторону волхвов, черными истуканами сидевших возле других костров…

Кузьма поднял нож и тут же предъявил колдованцам, но никто из них так же, как никто из костровых, у Мамуна его не видел.

Узнали на теремном дворе о происшествии, и многие выскочили на улицу. Показали нож и им, и тут воевода Умнай испуганно шепнул Ратибору:

— Пропали, старейшина, если нож опознают… Чернодлава он… Правильно ты боялся… Ах, гад смердячий! Что делать будем?! — но, усмотрев в глазах старейшины решимость, замолчал.

А тот поднял руку и начал говорить:

— Князья и вы, боилы киевские, я бы мог скрыть от вас правду, ибо здесь только двое, я и Умнай, знают, кто владелец ножа… Но я скажу ее, и хотелось бы надеяться, что этим сниму с себя, воеводы да и со всех людей моего племени подозрение… Мы преданы вашему делу и клялись на мече именем Перуна-громовержца. И пусть огненные стрелы его поразят меня и воеводу, если в чем-то солгу… Нож принадлежал нашему жрецу, и как попал он к вашему, не знаем… Еще на пиру мы были обеспокоены исчезновением Чернодлава, а то, что он не мог жить без пакостей, известно не только нам с воеводой, но и многим древлянам…